Готовый перевод Winterfield / Уинтерфилд: Глава 93

Гизелль заперся в оранжерее и с тех пор не выходил оттуда. Антонин, надеясь отыскать господина, направился туда. На пути к оранжерее он столкнулся с мадам Самлет. С обеспокоенным видом женщина тихо произнесла:

— Его Светлость ничего не ел и отослал всех слуг. Отказывается выходить! Пожалуйста, попробуйте поговорить с ним.

Когда служанка скрылась в конце коридора, у командира разболелась голова. Какие у него, немногословного и нескладного в общении, могли быть шансы на успех там, где потерпела неудачу даже сама мадам Самлет, столь искусно умеющая утешать других?

Мужчина дошёл до оранжереи и тихонько постучал.

— Ваша Светлость, это Антонин. Я подумал, что вы, возможно, ждёте, и потому пришёл доложить.

Из-за стеклянной двери раздался голос герцога, разрешающего ему войти. Он осторожно приоткрыл дверь и шагнул внутрь.

Прошло полдня с тех пор, как великий герцог вернулся в замок, и солнце Ольдранта уже клонилось к западу. Однако оранжерея, наполненная светом, оставалась столь же яркой, что и в полдень.

Антонин прежде бывал здесь несколько раз. Как и всегда, это место казалось чуждым всему остальному в Ольдранте — будто бы частичка другого мира, присоединённая к этому. Тяжёлый, землистый запах почвы и зелени ударил в нос, и он остановился, чтобы перевести дыхание.

Гизелль лишь мельком взглянул на командира и снова обратил взгляд к столу.

Это был знакомый образ — великий герцог, окружённый книгами, записями и бумагами, словно принадлежащий скорее библиотеке или кабинету, нежели царству растений. Только теперь вместо привычной сосредоточенности на его лице застыло нечто похожее на тихое отчаяние, многослойное и спутанное, как старая паутина.

Антонин глубоко вздохнул и приступил к докладу.

— Приношу наши извинения, Ваша Светлость. Мы не обнаружили ничего примечательного ни на тренировочной площадке, ни в других местах. Я приказал провести тщательную проверку оставшихся рыцарей. Возможно, со временем появится ещё какая-нибудь зацепка.

Гизелль молчал. Обычно приказы этого человека отдавались с механической точностью и незамедлительно, но сегодня казалось, что мужчина был едва ли пребывающим в этой реальности.

— Ваша Светлость, я понимаю, что вы беспокоитесь, но вам стоит беречь силы. Прошу, вернитесь в башню…

Его прервал тихий и подавленный голос:

— Ты и вправду думаешь, что он упал с обрыва?

Сорель сжал губы, а затем медленно покачал головой.

— Пока мы не можем ничего утверждать. Дозор ещё прочёсывает местность. Не найдено ни тела, ни одежды, ни личных вещей. Пожалуйста, не делайте пока выводов. Подождите ещё немного.

Отрицание смерти Ренсли Мальрозена для Антонина — не просто попытка утешить своего господина. Это было его искренним убеждением.

Только произнеся эти слова, мужчина заметил на столе раскрытую тетрадь. Страницы были крайне небрежно покрыты тяжёлыми, хаотичными чёрными линиями. Даже при беглом взгляде в этих линиях виднелась мучительная беспорядочность.

Гизелль поднял голову и встретился с ним взглядом.

Застигнутый врасплох Антонин невольно сглотнул. За все годы его службы великому герцогу на лице господина никогда не было такого выражения. Нет, слово «выражение» было здесь неуместно. Гизеллю Дживентаду словно и не было больше дела до того, что отражало его лицо.

Воздух вокруг него казался сухим, почти хрупким. Голос звучал тихо, осанка оставалась собранной и властной, а взгляд — лишённым желания. Всё это было отличительными чертами великого герцога Гизелля Дживентада, и не врождёнными, но выработанными качествами правителя, что был воспитан и обучен властвовать.

Именно эти черты складывались в образ непоколебимого герцога, которому едва исполнилось двадцать три, внушающего в окружающих повиновение и благоговение. И теперь эта башня самообладания грозила рухнуть.

Гизелль заговорил вновь, слова его едва ли отличались от вздоха:

— Если он так хотел покинуть это место… Неужели не мог попросить меня ещё хотя бы раз? Я говорил, что мне достаточного его возвращения. Ему не нужно было скрываться без единого слова, подобно беглому преступнику. Не нужно было уходить, оставив лишь насмешливую записку. Не нужно было так лгать мне… Я доверял ему. Я знаю, что он не предал бы этого доверия…

— Ваша Светлость…

— По крайней мере, так я думал… — Гизелль умолк, рассеянно посмотрев в сторону грядок.

Антонин обратил взор туда же. На подоконнике лежали зелёные стебли с листьями и маленькие красные плоды, название которых ему незнакомо, но их цвет ярко выделялся на фоне стекла.

— Кажется, я слишком легко доверился ему.

— Не верю, что у него был умысел обмануть Вашу Светлость.

— Я никогда не принимал людей, поверив на слово. В государственных делах всегда учишься смотреть дальше произнесённого. И всё же… Я за словами Лорда Мальрозена никогда не чувствовал скрытого смысла.

Похоже, великий герцог не ждал ответа. Командир, осознав, что это редкое признание, хранил молчание, позволяя тому говорить в своём темпе.

— Однажды ночью, вскоре после его прибытия, пошёл сильный дождь.

Дожди были редкостью в зимнее время. Антонин вспомнил тот последний ливень. Раскаты грома и молний не давали никому уснуть.

В тот момент прошло около двух недель после прибытия Ренсли Мальрозена и церемонии их бракосочетания? Тогда никто не мог предсказать, что с ними случится в будущем. Сам Антонин полагал, что юноша будет тихо играть роль ложной герцогини, пока его незаметно не переправят в другое место, и о нём ничего не будет слышно.

Гизелль продолжал:

— Той ночью Самлет попросила мне посетить покои герцогини. Она сказала, что лорду Мальрозену, должно быть, ужасно скучно сидеть взаперти в той комнате без единой души. Сначала я решил, что достаточно будет позволить ему прогуливаться по коридорам, но она имела в виду иное. Самлет сказала, что Ренсли не из тех, кто способен, как я, сидеть в комнате и читать книги.

— Он довольно энергичный. Я понимаю.

— Даже если я принял его по необходимости, в конце концов он оставался моим гостем. Я подумал, что, быть может, слишком пренебрёг им, и решил, что должен хотя бы навестить его. Но когда я вошёл, в комнате было слишком тихо. Полог кровати был задёрнут, так что я решил, что он спит.

Причина, по которой мужчина вспомнил эту историю, была ясна — Ренсли не спал мирно в своей постели. Несмотря на договорённость, что он останется скрытым в покоях герцогини, юноша, должно быть, тайком выбрался наружу.

Возможно, из-за того, что сейчас они находились в разгаре разоблачения его настоящего исчезновения, Антонин чувствовал, что ничто из того, что его господин может сказать дальше, не удивит его.

И всё же последовавшие слова застали его врасплох.

— Но тогда, — произнёс Гизелль, — он внезапно ввалился в комнату через окно.

Образ был настолько нелепый, что его невозможно было осмыслить сразу. Однако серьёзность сего момента не позволяла просить объяснений, поэтому Антонин молча слушал.

— Он тайком выбрался из своих покоев, чтобы пообщаться с людьми, и как раз возвращался, взбираясь по замковой стене, чтобы проникнуть обратно через окно своей спальни. Я не мог не удивиться. Я не знал, что сказать, и просто стоял на месте. А он, промокший до костей под тем дождём, бормоча что-то под нос и пытаясь удержаться на ногах, застыл, словно обратившись в лёд, в тот миг, когда меня увидел.

На губах Гизелля появилась едва заметная улыбка, словно это воспоминание на мгновение всплыло на поверхность.

В последнее время такие выражения то и дело появлялись на лице великого герцога. Если воспоминание было способно даровать ему хотя бы краткую передышку от печали, командир был рад этому.

— Шёл дождь, и был уже поздний вечер. Не все свечи ещё были зажжены, поэтому в комнате было темнее, чем снаружи. Но в тот миг я не ощущал ни капли тьмы. Я видел не человека. Казалось, само солнце упало с небес и опустилось предо мной.

Взгляд Гизелля, до этого устремлённый в окно, вернулся к Антонину.

Внезапное откровение на миг лишило мужчину дара речи. Командир сжал губы, пытаясь скрыть своё изумление.

Речь герцога вдруг ускорилась, словно у учёного, которому бросили вызов на лекции, или у профессора, опровергающего дерзкий вопрос.

— Нельзя заключить солнце в тень. Ты однажды сказал мне нечто подобное, не так ли? Что когда людей заточают в клетку, они страдают, именно поэтому тюремное заключение является способом наказания. Если бы человек был существом, предназначенным для неволи, тюремный срок не имел бы на него влияния. Что же значит являться супругой великого герцога и носить имя Дживентад? Это значит быть запертым в этом северном краю.

Тут же командир опустился на одно колено, низко кланяясь.

— Ваша Светлость, умоляю вас, заберите мою жизнь. Моя недальновидность привела к тому, что я неверно истолковал ваше сердце и из того сделал неправильный выбор.

Но Гизелль не сказал ни того, что накажет его, ни того, что простит. Вместо этого, словно укоряя самого себя, отвернулся и заговорил дальше, уже не обращаясь к командиру своих рыцарей.

— Я доволен той жизнью, которую сейчас веду. И я осознаю, что эта моя удовлетворённость — одна из причин, из-за которой люди обо мне хорошо отзываются. Но, как однажды сказала Самлет, не каждый может насытиться, сидя перед камином, читая книги и предаваясь изучению науки. — Он мягко выдохнул. — Я никогда не верил, что Лорд Мальрозен принадлежит к числу тех немногих. Потому и сказал ему прямо, что нашему браку не нужны ни привязанность, ни нежность — лишь наше взаимное понимание. Что такой свободолюбивый человек, как он, не имеет причин связывать себя подобным договором.

Его голова слегка склонилась над блокнотом, страницы которого были густо перечёркнуты чёрными линиями.

— Но теперь, оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: предложил ли я ему хоть что-то помимо этого понимания. Было ли между нами что-либо, кроме свода условий.

Между ними воцарилась тишина.

Антонин опустил взгляд на землю у своих ног, погружаясь в глубокое, безмолвное раскаяние. Это его собственный ограниченный опыт, который он столь бездумно спроецировал на другого. Все те строгие предупреждения и непрошеные советы для Ренсли, поданные под видом долга — не было ли в этом некой доли жалости к самому себе? И не привела ли эта поверхностная, неправильно понятая симпатия к ошибке столь тяжкой, что Ренсли теперь, возможно, исчез навсегда?

Из-за собственного заблуждения он не сумел защитить того, кого ценил, и, более того, ранил то самое сердце, которое был обязан ставить выше своего собственного. Нет, этот провал нельзя сбросить со счетов как простой промах в суждении или даже как на ошибку в исполнении обязанностей командира рыцарей. Всё было гораздо глубже.

В своих мыслях Антонин искал хоть какое-то жалкое оправдание: даже он не мог предвидеть истинных чувств великого герцога. И Гизелль, и Ренсли были под его внимательным присмотром, но он твёрдо верил, что порывы юноши оставались односторонними, что чувства молодого человека могли оказаться просто влюблённостью, тогда как чувства герцога — отстранённой добротой или благодарностью, подобающими тому, кто наделен властью.

Знай он, что мужчина отвечает на эти чувства, неважно тихо или отчасти, то никогда бы не советовал отпустить Ренсли так быстро и с таким ничтожным сопротивлением. Это, по крайней мере, было единственным оправданием, которое он мог себе позволить.

Антонин Сорель поднял голову, почувствовав, как Гизелль слегка подался вперёд. Лицо юного молодого правителя было бледным и нечитаемым, как и всегда, но в его глазах… В его глазах таился вопрос более отчаянный, чем любой из тех, что Антонин когда-либо видел в них ранее.

http://bllate.org/book/12459/1660341