Готовый перевод The Hated Male Concubine / Ненавистная наложница императора [❤️]: Глава 86

Стоило лишь вновь вспомнить ощущение кожи — чуть горячей и мягкой, которой коснулись его губы, — как улыбка сама собой появлялась на лице.

Внизу живота поднималось тяжёлая волна жара, а по спине то и дело пробегала ледяная дрожь. В один миг ему хотелось тут же сорваться и помчаться во дворец Чонган, в другой — возникало желание больше никогда в жизни не видеть Ён Хвауна.

Сон Ихан всю ночь боролся с этими чувствами, что бурлили в нём, сменяясь десятки раз за одно мгновение, аж до самого рассвета. Ему казалось, что он наконец смог вырваться из их плена, но стоило прозвучать имени «Ён Хваун», как всё внутри вновь заходилось в лихорадочном трепете, сводя на нет все его усилия. Он оказался в полной растерянности, не имея ни малейшего представления, как с этим справиться.

— Ваше величество?..

Задумчивое молчание Сон Ихана нарушила императрица, которая, наблюдая за ним, едва заметно улыбнулась и опустила глаза. 

Император вздрогнул, словно застигнутый врасплох мальчик, и тогда Джаран обратилась к нему:

— О чём Вы так задумались?

На вопрос императрицы Сон Ихан так и не решился назвать имя Ён Хвауна и лишь неловко улыбнулся.

***

— Дяденька… а когда вернётся хён? — маленький мальчик, крепко прижимая к груди свёрток с пельменями, полученный у хозяина постоялого двора, с тоской и надеждой посмотрел на него.

Хозяин постоялого двора Ён Самун, уже не в первый раз упаковывавший пельмени для детей, приходивших к его дверям, равнодушно ответил ему:

— Ты думаешь, что до дворца рукой подать и туда можно ходить, как к соседям, играть?

— Но... я очень скучаю по Хаун хёну...

— Будь благодарен, что он, не будучи вам кровным родственником, заботится о вас и даже посылает деньги прямиком из дворца. Ешь хорошо и не капризничай. Он сказал, что как только освоится при дворе и получит дозволение покинуть дворец на несколько дней, то приедет повидаться. Так что хватит меня донимать.

— Ла-а-адно… Но если вдруг хён всё-таки придёт, обязательно передайте ему, что он должен со мной встретиться, хорошо?

— Ну ладно уж, будь по-твоему.

Мальчишка, кажется, не слишком доверял небрежному кивку и взмаху руки хозяина постоялого двора. Он ещё несколько раз обернулся, прежде чем скрыться где-то в переулке, где жил. 

Вернувшись в трактир, Ён Самун молча окинул взглядом зал, который после недавнего наплыва посетителей наконец поутих, и подумал о Хауне, который исправно, месяц за месяцем, присылал деньги на еду для этих ребятишек.

В отличие от большинства мужчин, которые, стоит им немного освоить боевые искусства, тут же начинают зазнаваться, он был тихим и скромным — за это Самун и приютил его, кормил, дал кров и работу. 

Даже когда на постоялом дворе вспыхивали драки или пьяницы начинали буянить, он выходил их усмирять, но почти никогда не повышал голос и не бранился.

Хаун без лишних слов выполнял любое поручение и делал всё на совесть. Потому среди всех работников постоялого двора он был тем, кого Самун ценил больше всего.

Но сам Хаун, похоже, думал о себе как о человеке угрюмом, скучном и непримечательном — ведь он, оставшись сиротой в детстве, так и не узнал, каково это — жить среди людей по-настоящему. Но в глазах Самуна, даже без оглядки на все тяготы, которые Хауну пришлось вынести, он был по-настоящему добрым и искренним человеком, полным участия и привязанности.

Возможно, из-за трудного детства Хаун не мог просто пройти мимо голодающих на улице. И, работая на постоялом дворе, ему не требовалось выражать что-то словами — его истинная натура проявлялась в мягком выражении лица при общении с детьми и в кратких приветствиях, которыми он встречал гостей. Таким он и был человеком.

К тому же внешность у него была слишком утончённая и опрятная для обычного мужчины их сословия, и стоило ему лишь взять в руки меч, как от него веяло истинным благородством, никак не вяжущимся с образом сироты, прислуживающего в заезжем постоялом дворе на рыночной площади.

Потому неудивительно, что в трактире то и дело появлялись женщины и мужчины, бросавшие на Хауна жадные взгляды и выжидавшие удобного момента. Правда, всякий раз они натыкались на глухую стену непонимания — Хаун попросту не осознавал, что кто-то может испытывать к нему интерес, и потому многие так и отступали, даже толком не попытавшись.

Что касается Самуна, то он был человеком, жившим исключительно ради себя и своей семьи. Много лет управляя постоялым двором, он сделал своим жизненным правилом не вникать глубоко в истории людей, не имеющих к нему отношения, и не лезть в чужие дела без нужды. Он хорошо знал, что доброта, проявленная к другим, далеко не всегда возвращается назад. Поэтому он не понимал Хауна, который, и сам живя без особого достатка, постоянно заботился о голодающих детях.

Самун не собирался сближаться с теми, кто работал у него на постоялом дворе, и уж тем более не испытывал желания заботиться о них больше необходимого, поэтому в обычные дни они редко общались. Даже когда Хаун, устроившись в императорскую стражу и уйдя во дворец, попросил Самуна, который будет получать от него деньги раз в месяц, следить, чтобы дети, о которых он заботился, не голодали слишком сильно, он лишь счёл это совершенно ненужной и обременительной просьбой.

С точки зрения Самуна, это был верх глупости. Речь шла не о том, хорошо или плохо помогать детям, он просто не мог понять, как можно посылать деньги, не имея возможности лично проверить, на что они пойдут. Когда Самун напрямую задал этот вопрос, Хаун лишь слабо улыбнулся и ответил, что, наблюдая за ним всё это время, он может в этом быть уверен. Самун же только насмешливо фыркнул, буркнув, что с такой наивностью легко себе же навредить.

Потому, оглядываясь теперь на свою повседневную жизнь, он не мог не признать, насколько всё это было до смешного нелепо. По просьбе Хауна он исправно, каждый месяц, кормил докучливых детей на те деньги, что тот присылал из дворца, а порой, завидев у дверей постоялого двора стариков — немощных, едва волочащих ноги по улице, — вдруг ощущал необъяснимое беспокойство и давал им хотя бы немного еды.

— Как там наш добродушный парень, уж не пропал ли он там, во дворце… — цокнув языком, Самун отряхнул полы своей одежды. В коротких письмах, что приходили вместе с деньгами, Хаун всегда писал одно и то же — что с ним всё в порядке и он живёт хорошо. Но с его характером, даже случись с ним что-нибудь, он ни за что не станет писать об этом.

Внезапно всплыло в памяти лицо Хауна, который, уезжая во дворец, улыбался так лучезарно, говоря, что впервые в жизни будет заниматься тем, чего сам хочет. Тот парень, что всегда жил словно плывя по течению, будто человек без желаний, всё же сумел найти для себя хорошее место — и если назвать это удачей, то, пожалуй, так оно и есть. И сегодня Самун, как обычно, отмахнулся от беспокойства о Хауне, сказав себе, что чужая жизнь это не его забота.

***

— Остановитесь.

Паланкин, направлявшийся к павильону Чхангёнджон, остановился по повелению императора. Евнух О почтительно поклонился.

— Что угодно вашему величеству?

Но император Ихан не ответил на вопрос главного евнуха и лишь повернул голову, молча глядя на пустующую дорогу в стороне.

Взгляд евнуха О скользнул туда же. Дорога, приковавшая внимание императора, вела прямиком во дворец Чонган.

В Чхангёнджоне его ждали министры, созванные для совета. И всё же Сон Ихан, стоя посреди дороги, думал о Ён Хваунe: хорошо ли тот спал прошлой ночью, не мучила ли его боль, нет ли головокружения или жара. С каждым днём становилось всё жарче — не загноились ли раны, достаточно ли тщательно он за ними ухаживает. Вопросов было так много, что ему хотелось прямо сейчас сорваться с места и отправиться во дворец Чонган.

Раны Ён Хвауна не представляли угрозы для жизни, и при должном лечении никаких последствий остаться не должно было. И всё же это не давало Ихану покоя. С самого утра, с момента пробуждения и до сих пор, он не мог перестать о нём думать и волноваться. Сон Ихан никогда прежде не испытывал такого беспокойства за другого человека.

Не в силах больше смотреть, как император бездумно вглядывается в дорогу, евнух О решил нарушить молчание:

— Ваше величество.

— М-м?.. — ответил император с рассеянным видом, выглядя так беззащитно, что это никак не вязалось с образом Сына Неба.

— Я слышал, что чай, недавно присланный в дар из династии Западная Чжоу, способствует хорошему сну.

— Хм?

— Не желаете ли отправить его во дворец Чонган?

Взгляд Сон Ихана оторвался от дороги и остановился на евнухе О. Его охватило смущение, словно его нетерпеливое желание прямо сейчас отправиться во дворец Чонган было раскрыто, хоть он и не мог этого сделать. Но тут же он представил лицо Ён Хвауна, который обрадуется чаю, и это чувство перевесило всё остальное. 

И тут он вспомнил: действительно, с тех самых пор, как он в попытке смягчить его нрав отправил ему подарок — ещё до того, как их отношения окончательно испортились, — он больше ни разу не посылал ничего от себя во дворец Чонган.

Сон Ихан молчал, погрузившись в мысли, и евнух О продолжил:

— Его высочество, несомненно, будет тронут до глубины души великой милостью вашего величества.

Услышав, что император прислал подарок, он, наверное, изумлённо распахнёт глаза. Сначала не поверит и будет снова и снова переспрашивать, правда ли это прислал его величество. И после неоднократных подтверждений, с выражением глубокой признательности, он примет его, тронутый до глубины души, и лицо его озарится сияющей улыбкой. И каждый раз, наслаждаясь этим чаем, он будет вспоминать того, кто его прислал.

Представив себе всё это до мелочей, Сон Ихан наконец отдал распоряжение:

— Для начала пусть придворный лекарь проверит, не навредит ли это Ёнбин. Если опасности не будет, отправь чай во дворец Чонган.

http://bllate.org/book/12952/1137906