Услышав тихий ответ, Эдвин какое-то время просто смотрел на Лайала и наконец медленно выдохнул. Затем, он сначала уткнулся лицом в колени Лайала, потом запрокинул голову и закрыл глаза.
Среди волос, пропитанных легким потом от сильного волнения, виднелся черный шрам. Лайал легонько коснулся губами этого шрама, а Эдвин обнял его в ответ.
Глубокой зимней ночью, они, обещавшие стать супругами, обняли друг друга, совмещаясь внизу медленно, но глубоко, словно впервые совершая спаривание.
Эдвин осыпал живот, с проступившими светлыми линиями беременности, и грудь лёгкими поцелуями, затем обнял Лайала и ввел свой уродливый член в него сзади, глубоко-глубоко.
Лайал, обнимая свой живот на последнем сроке, стонал, а из его груди текло молоко, пока всё его тело не переставая ласкали.
Гладкие подмышки и даже прозрачные, словно мелкие камешки, пальцы на ногах — все было зацеловано и обсосано, пока за окном тихо падал снег.
Пробыв всю ночь с Лайалом на руках, Эдвин поцеловал его набухший живот и сказал, что, кажется, у него родится тройня.
На вопрос Лайала, откуда он это знает, Эдвин с выражением лица, словно ему трудно это объяснить, просто ответил, что ему так кажется.
А на следующий день, проснувшись в одиночестве лишь к полудню, Лайал встал с кровати, чтобы найти Эдвина, и почувствовал что-то на пальце. Он перевёл взгляд на руку и широко раскрыл глаза.
Там, на пальце, окруженный роскошными бриллиантами, сиял прозрачный и яркий сапфир, под цвет глаз Лайала, демонстрируя свою округлую форму.
Лайал не знал этого, но это было кольцо, которое Эдвин давно хранил в своём сейфе, считая, что сапфир в кольце напоминает ему Лайала. И название у этого кольца было под стать: Голубое солнце.
Лайалу очень понравилось кольцо с таким названием.
Через месяц после получения кольца, Лайал, как и предчувствовал Эдвин, отложил три маленьких круглых яйца. Это случилось в теплой воде для купания, в объятиях Эдвина.
Пока он гулял по саду, держа Эдвина за руку, в довольно теплый для зимы день, у него отошли воды, и, как и при любых родах, началась суета.
Они ожидали родов уже в течение недели, судя по вновь раздавшемуся Лайалу и предчувствию Эдвина. Но, поскольку это была не беременность человеком, они не могли рассчитать точной даты, и когда это началось, то сложилось впечатление, что всё случилось внезапно.
Согнув ноги в воде, нагретой до клубящегося парения, Лайал издавал пронзительные стоны и рыдал. Он дёргался на руках у Эдвина, словно в конвульсиях.
Если бы не Эдвин, который обнимал страдающего Лайала, нежно поглаживая его грудь и надавливая на кожу вокруг раскрытой промежности, помогая отложить яйца, Лайал не смог бы нормально родить.
Выносив беременность всего несколько месяцев, а не десять лунных, как это обычно бывает у людей, Лайал потерял сознание, как только окончательно убедился, что яйца, покрытые прозрачной липкой жидкостью, вышли из него.
Если говорить начистоту, это были не трудные роды, а скорее, прошедшие гладко. Но, пока Лайал был без сил и ненадолго отключился, Эдвин чуть не впал в отчаяние.
Он, не уделявший ни капли внимания своим детенышам в яйцах, оставшимся в воде, растопил огонь, чтобы в комнате стало ещё жарче, и, держа Лайала на руках, дрожал над ним всем телом. Это был страх, несравнимый даже с тем, когда он боялся, что Лайал узнает его истинную сущность.
До тех пор, пока Лайал снова не открыл глаза, Эдвин в тревоге, словно собака, охраняющая дом без хозяина, неподвижно держал его на руках. И лишь когда, спустя два часа, веки Лайала, которые всё это время были закрыты, медленно поднялись, Эдвин наконец облегчённо выдохнул. Только тогда он понял, что всё это время задерживал дыхание.
Но когда Лайал, после того как ненадолго открыл глаза, снова отключился, Эдвину захотелось растоптать и раздавить новорождённые яйца!
То, что он не смог этого сделать, было связано с тем, что он лучше, чем кто-либо, знал, что проснувшийся Лайал будет шокирован его жестоким поступком.
Прошёл ещё час, прежде чем Лайал снова открыл глаза. Эдвин сидел у кровати с лицом, более бледным и окаменелым, чем когда-либо.
Он явно видел, что Лайал проснулся, но боялся, что даже малейший звук его голоса причинит боль ослабленному страдальцу. И поэтому не решался открыть рот.
— Э-Эдвин…
Эдвин, словно человек, получивший удар ножом в спину, не мог даже нормально дышать. Он просто молча смотрел на любимого. И лишь когда Лайал позвал его сорванным голосом, Эдвин, наконец, со стоном выпустил воздух и медленно рухнул на кровать. Он сжал обе руки Лайала и беззвучно зарыдал. Это был долгий и тихий плач, достаточно сильный, чтобы две маленькие ручки в его ладонях промокли от слёз.
С мокрыми щеками, Эдвин в тревоге спросил Лайала о его состоянии. Лайал впервые в жизни видел, чтобы Эдвин говорил так быстро и много. И впервые видел, чтобы тот плакал, так явно проявляя эмоции. И, впервые, он так задавал вопросы о его самочувствии.
Даже в мучительной, выбивающей из сил боли, ему показалось, что сам Эдвин, с мокрым лицом, быстро задающий вопросы: как самочувствие? в сознании ли он? нет ли где дискомфорта? ..., был не в себе.
Увидев это, Лайал собрался с силами и сказал, что хочет посмотреть на то, что он родил. Только тогда Эдвин, обретя рассудок, собрал яйца, оставшиеся было в ванне, и принес на кровать.
Увидев яйца, два из которых были гладкими и белыми, а одно золотое, на лице Лайала появилось странное выражение. Взгляд выражал откровенное сомнение, действительно ли это то, что родилось у него?
— Ты действительно родил только их. И я не хочу даже думать о повторении такого опыта, — вспоминая, как Лайал бледнел и терял сознание, раздраженно пробормотал Эдвин.
Хотя, если разобраться, роды были не такими уж и тяжёлыми, просто у Лайала, под конец, иссякли силы.
Эдвин провел рукой по лбу, пробормотал, что такого больше не должно и не будет происходить, умылся и обрушил на себя яростную брань, называя себя ублюдком.
Но разве беременность возникает по собственной воле?
Лайал, даже не знавший до этого, что может забеременеть, лишь молча растрепал его черные волосы. Рассматривая эти яйца, он пытался осознать, насколько же тревожным чувствовал себя Эдвин, чтобы сейчас вести себя так перед ним.
Неизвестно, как долго он так смотрел… Внезапно раздался тихий звук, и на яйце появилась слабая трещина.
— …Эдвин!
Спокойно лежавший до этого Лайал, резко подскочил, словно на пружинах, а Эдвин, по-прежнему бледный, словно яйца были ему безразличны, быстрее обнял его.
Выражение его лица говорило, что только держа Лайала вот так, в объятиях, и не давая двигаться, он может сейчас оставаться спокойным.
Он смотрел на яйца и думал, что лучше бы они уже поскорее вылупились, чтобы Лайал перестал проявлять любопытство.
Как будто услышав его мысли, белое яйцо раскололось и из него внезапно выглянула маленькая змеиная голова.
Это был крохотный детёныш змеи лунного цвета.
http://bllate.org/book/13007/1146387
