Глава 42: Ему приснился прекрасный сон, в котором он пробуждался от кошмара
На экране телефона было четыре пропущенных звонка и два голосовых сообщения в WeChat, все от Хань Жуйцинь.
Чу Цзянлай ответил на видеозвонок прямо перед Чу Цюбаем и передал телефон обратно ему. Камера сфокусировалась на его бледном лице, а Чу Цзянлай нежно, словно напоминая и предупреждая, произнёс:
– Мама, кажется, хочет срочно с тобой поговорить. Поговори с ней сам.
Чу Цюбай почувствовал себя заложником в криминальном триллере. Похитители были безжалостными преступниками, которые держат его за самое живое и заставляют сообща вымогать выкуп у собственной семьи.
Давным-давно Чу Цюбай однажды подумал, что если его однажды снова похитят, он скорее умрёт вместе с преступниками, чем позволит им преуспеть и получить какую-либо выгоду.
Но если бы в заложниках был Чу Цзянлай, Чу Цюбай был бы готов отбросить свою гордость и обменять всё на это.
У Чу Цюбая было много подобных пессимистических предположений, но он никогда не думал, что именно Чу Цзянлай будет держать его в заложниках и причинять ему боль от начала до конца.
Хань Жуйцинь подстриглась короче и выглядела худее, чем раньше. Её взгляд стал острее, увидев Чу Цюбая, она явно удивилась и спросила:
– Почему ты выглядишь таким измученным?
Чу Цюбай смотрел в камеру и молчал, его пальцы под одеялом судорожно дернулись.
Он увидел себя на экране.
Его лицо было бледным, губы потрескались, под глазами тёмные круги, словно он никогда в жизни не высыпался. Он совсем не был похож на человека, чьего обаяния хватило бы, чтобы заставить Чу Цзянлая пойти на любые меры, лишь бы удержать его рядом.
Хань Жуйцинь пристально смотрела на него несколько секунд с тяжелым видом. Она спросила его: – Ты вволнуешься о Вэнь Инь? – Её взгляд был острым и немного тревожным. Чу Цюбай не знал, как начать, поэтому просто выдавил: «Мгм»
Чу Цзянлай прислонился к кровати, положив голову рядом с Чу Цюбаем, забрал телефон и с улыбкой поздоровался с Хань Жуйцинь.
– О, Цзянлай тоже здесь? – сказала Хань Жуйцинь.
– Да, Чу-гэ сегодня нездоровится, температура под сорок. Я отпросил его с работы, пусть отлежится дома пару дней, а он еще и недоволен, – ответил Чу Цзянлай.
Чу Цюбай смотрел, как тот с самым серьезным видом несет Хань Жуйцинь эту чушь, и в его сердце закололо: мелко и часто, словно от множества игл.
Хань Жуйцинь полдня не могла ни до кого дозвониться и сильно нервничала. Услышав от Чу Цзянлая, что Чу Цюбаю нездоровится, она сразу же встревожилась еще сильнее.
– Как можно не отдыхать при такой высокой температуре? – отчитала она Чу Цюбая. – Взрослый человек, а о своем здоровье позаботиться не можешь. И это врач?! Кто от тебя ждет, что ты будешь спасать мир и прославишься в веках?
Увидев, что Чу Цюбай молчит, она спросила Чу Цзянлая:
– Доктор Чэнь приходил к нему?
– Нет. – ответил Чу Цзянлай. – Я пригласил другого знакомого врача, он выписал лекарства. Сейчас брату уже гораздо лучше.
Хань Жуйцинь по-прежнему выглядела обеспокоенной, но у неё не возникло ни тени сомнения. Она дала еще несколько наставлений и велела Чу Цюбаю не изводить себя мыслями о Вэньинь. Сказала, что они постоянно на связи с полицией и сразу сообщат ему, если появятся новости.
Чу Цюбай сидел полулёжа, молча слушая. Его лицо было бледным и слабым, словно он действительно был серьёзно болен.
При упоминании полиции его взгляд дрогнул, а губы сжались еще плотнее.
Перед тем как повесить трубку, Хань Жуйцинь, нахмурившись, наказала ему «хорошенько отдохнуть», «пойти на работу попозже» и «больше слушаться Цзянлая».
Она, вероятно, действительно думала, что Чу Цзянлай заботится о здоровье и безопасности Чу Цюбая больше, чем кто-либо другой, поэтому она так уверенно передала ему контроль над ним, будто передала право собственности на какой-то не слишком ценный товар.
Мать, пожалуй, действительно была одним из немногих людей в мире, кто искренне беспокоился о Чу Цюбае, но она была поверхностна и импульсивна, и её звонок с расспросами был лишь способом унять собственную тревогу.
Эгоизм - это человеческая природа, это такой же неконтролируемый инстинкт, как боль от пощечины. Хань Жуйцинь, как и подавляющее большинство людей в этом мире, в конечном счете любила себя больше всех.
Но у Чу Цюбая не было причин её винить, ведь он и сам был частью этого эгоистичного большинства.
Он сидел, опустив голову и заторможенно уставившись в павлинье-зеленое покрывало. В его душе рождалась глухая, похожая на отчаяние ненависть к самому себе за то, что он упустил шанс разоблачить Чу Цзянлая и предпочел промолчать.
Чу Цзянлай, с легкостью отделавшись от Хань Жуйцинь, положил трубку и совершенно естественно прислонился головой к его плечу, спросив:
– Хочешь посмотреть фильм?
Чу Цюбай не ответил, но спросил в лоб:
– Как думаешь, долго ты ещё сможешь лгать?
Чу Цзянлай промолчал, лишь обыденно посмотрел на него и переспросил, явно прикидываясь дурачком:
– О чём ты?
– Сколько бы лжи ты ни рассказал, она не станет правдой. Как долго ты сможешь продолжать врать? Полиция уже вмешалась… – Чу Цюбай прошептал ему: – Просто отпусти Вэнь Инь.
Чу Цзянлай усмехнулся и с невозмутимым видом «успокоил» его:
– Чу-гэ, всё в порядке.
Его улыбка была мягкой и красивой, но Чу Цюбаю стало холодно, по коже побежали мурашки.
Он сказал:
– Не переживай за меня. Я мастерски умею лгать. Тебя же я обманывал целых десять лет.
Чу Цюбай потерял дар речи. Он лишь хотел, чтобы эта жизнь поскорее закончилась - в идеале, прямо сейчас.
Чу Цзянлай включил криминальный триллер с очень бодрым сюжетом. Когда действие дошло до момента, где у заложника развивается стокгольмский синдром, и он безумно влюбляется в преступника, доходя до противостояния с полицией, Чу Цюбай внезапно сорвался и убежал в туалет. Его вырвало.
Каша, которую он с трудом проглотил под угрозами, вышла обратно в унитаз. Чу Цюбая душила невыносимая тошнота, будто он проглотил горсть камней, которые невозможно переварить. Грудь жгло огнем, желудок скручивало спазмами. Голова кружилась, его тошнило и бросало в холодный пот, то ли от низкого сахара в крови, то ли от чего-то другого.
Звуки рвоты, должно быть, были очень громкими, дверь в ванную вскоре распахнулась. Чу Цзянлай замер на пороге босиком, словно раздумывая, стоит ли ему заходить. Сквозь затуманенный слезами взор Чу Цюбай увидел, как к нему подошел маленький белый котенок по кличке Сяо Чу, задрав мордочку, он призывно мяукал.
У котенка были прекрасные глаза, влажные и невинные, а шерсть молочно-белого, чистого цвета. Под этим невинным и кротким взглядом Чу Цюбаю на мгновение показалось, что, возможно, он и сам не так уж и осквернен.
Пока его рвало, он надеялся, что сможет извергнуть из себя и всю свою любовь до капли. Но чувства оказались поразительно живучими, они упрямо прорастали в нем снова и снова бесконечным потоком.
Чу Цзянлай был холодным и язвительным, эгоистичным и жестоким, он лгал как дышал и был зависим от актерской игры. Это был жестокий хищник с повадками волка и обостренным чувством территории. Но даже при всей его низости, Чу Цюбай не мог остановиться, он любил его до безумия.
Он не мог избежать боли и в то же время глубоко разочаровался в себе за свою беспомощность.
Чу Цзянлай долго стоял босиком в дверях. Возможно, он хотел вблизи насладиться страданиями Чу Цюбая, но не желал мешать процессу, а потому медлил и не подходил.
В ванной были полы с подогревом, но ходить босиком в это время года все равно было не лучшей идеей. Впрочем, сам Чу Цюбай был лишь в наспех наброшенном халате, так что у него не было ни права, ни настроения читать нотации.
Чу Цюбай никогда не планировал этот момент истины. Все вышло будто само собой, по наитию: захотелось сказать и сказал. Он не думал о цене этих слов и о том, как всё заканчивать теперь, когда последняя преграда была разрушена.
Реакция Чу Цзянлая превзошла все ожидания: он не стал отпираться или оправдываться, а признал всё как нечто само собой разумеющееся. Его легкомысленное отношение превратило ту тяжелую, копившуюся годами боль, которую Чу Цюбай никогда никому не открывал и считал надежно скрытой, в нечто громоздкое и лишнее - в абсолютную, чистейшую шутку.
Чу Цюбай не осмеливался вникать в то, что он значил для Чу Цзянлая. Однако он был вынужден более ясно осознать, что унизительные раны и тёплое исцеление в его жизни исходили от одного и того же человека.
Проснуться в кошмаре или забыться в прекрасном сне.
Если бы у него был выбор, Чу Цюбай, не колеблясь, предпочел бы спать вечно, лишь бы случайно не увидеть так называемую «истину» и в тот же миг не стать несчастным.
Некоторые говорят, что люди, которым снятся кошмары, самые счастливые люди в мире, потому что они могут проснуться.
Но Чу Цюбай, очнувшись, обнаружил: всё это время он видел «прекрасный сон о пробуждении от кошмара».
И теперь, проснувшись без выбора, он больше не чувствует страха.
Самое худшее, что может случиться в этой жизни - это смерть.
Кошмар - это безумие, спрятанное в недрах темной ночи, это азарт отрицания реальности с помощью грез и плетение до жути реалистичной лжи. На самом деле, в этом нет ничего особенного.
Он полагал, что в момент пробуждения, когда вся правда выйдет наружу, он почувствует к виновнику своих бед жгучую, неистовую ненависть. Но очнувшись и увидев в зеркале над раковиной лицо Чу Цзянлая с его вечно слегка нахмуренными бровями, Чу Цюбай так и не ощутил в себе особой злобы.
Будущее казалось туманным и неопределенным, но в нем не было ничего такого, от чего нельзя было бы уйти. В крайнем случае, всё можно закончить одной смертью.
Он открыл кран, прополоскал рот ледяной водой и умылся. Глядя в зеркало на свой изможденный вид и мокрые волосы, облепившие лоб, он внезапно почувствовал, что ему стало гораздо легче.
Чу Цзянлай всё так же стоял в дверях, бесстрастно наблюдая за ним.
Котенок Сяо Чу выгнул спинку, лениво потерся о голые ноги Чу Цюбая, видневшиеся из-под халата, а затем выпустил когти и легонько царапнул босую ступню Чу Цзянлая.
Чу Цзянлай нахмурился, легонько оттолкнул котёнка ногой и спросил:
– Что с тобой?
Только сейчас Чу Цюбай заметил, что Чу Цзянлай держит в руках пару тапочек, но по какой-то причине не надевает их, а стоит босиком у порога с отсутствующим лицом, словно наказанный.
– Ничего.
Чу Цюбай прошел мимо него. Он хотел переодеться во что-то более подходящее для нормального разговора, а не продолжать стоять в одном свободном халате, выставляя все улики своего унижения перед соучастником.
Разорванные рубашки, разбросанные пуговицы, скрученный кабель зарядного устройства... всё это бесстыдно валялось на полу, в спальне царил невообразимый беспорядок.
Чу Цзянлай последовал за Чу Цюбаем в гардеробную и наблюдал, как тот наугад достает из шкафа чистую рубашку. Чу Цюбай вел себя так невозмутимо, будто это не он только что стоял на коленях перед унитазом в приступе рвоты, едва не выворачивая внутренности наизнанку.
Глядя на покрасневшие от тошноты глаза Чу Цюбая, Чу Цзянлай чувствовал, как его сердце затягивает мрачной дымкой. Ему было тяжело, он был недоволен. Он хотел, чтобы Чу Цюбай поговорил с ним, но в то же время не хотел, чтобы тот снова упоминал Вэнь Инь, и боялся, что разговор рано или поздно опять вернется к тем дискам.
Всего за одну ночь Чу Цюбай превратился из элементарной загадки, ответ на которую лежал на поверхности, в самую сложную задачу в мире. И теперь Чу Цзянлай, который когда-то был готов даже на жульничество, лишь бы получить от него высший балл, оказался в полном тупике.
Он не знал, что сделать, чтобы Чу Цюбай снова стал счастлив.
Он включил ему криминальную драму, ту из тех, что тот раньше больше всего любил, но Чу Цюбай смотрел её рассеянно, витая где-то в своих мыслях.
Чу Цзянлай терпеливо сидел рядом и смотрел вместе с ним, сдерживаясь и не указывая на многочисленные глупые ошибки в сюжете. Он и представить не мог, что на середине фильма Чу Цюбая внезапно вырвет.
Чу Цзянлай тут же бросился за ним, он был настолько напуган, что даже не успел обуть тапочки. Ему очень хотелось опуститься рядом с Чу Цюбаем и похлопать его по спине, но в глубине души он опасался: если он посмеет приблизиться, посмеет коснуться его, то Чу Цюбай, отвергающий любые прикосновения, может просто захлебнуться собственной рвотой.
В конце концов, ещё прошлой ночью он опустился до того, что ему пришлось прибегнуть к связыванию, чтобы удержать его.
Поэтому Чу Цзянлай в кои-то веки сделал исключение и впустил Сяо Чу в спальню, а затем, открыв дверь, буквально затолкнул котенка в ванную
Комментарии переводчиков:
прошу читателей не принимать слова Чу Цюбая на свой счет. “Такие” мысли поистине ужасны
– bilydugas
господи меня саму уже скоро вырвет честно
– jooyanny
http://bllate.org/book/14293/1612654
