Готовый перевод Transmigrated to the Republic Era: Stitching My Way / Открыть ателье в эпоху Миньго (Трансмиграция) [❤️]: Глава 163. Нанкинские будни

На следующий день, едва пробудившись ранним утром, он вновь увидел за окном безоблачное небо.

Когда Цзи Цинчжоу, ещё не стряхнув с себя дрёму, разомкнул веки и сквозь лёгкие тюлевые занавески с подоконника разглядел смутные очертания деревьев снаружи, Цзе Юань уже давно поднялся и ушёл на службу.

Утренняя поверка в их военном училище начиналась в шесть сорок, а Цзи Цинчжоу, перечитавший горы его однообразных, как под копирку, писем, прекрасно знал рабочее расписание Цзе Юаня.

Набросив домашний халат, он прошёл в соседнюю ванную и освежился.

Когда вышел, заметил на столике из вишнёвого дерева оставленный для него завтрак — хлеб и молоко в стеклянной бутылке, — и, повернувшись лицом к окну, отодвинул стул и сел за стол.

Откусив кусок хлеба, под который была заложена ветчина, Цзи Цинчжоу только тогда заметил придавленную снизу тарелкой записку.

На чуть пожелтевшей бумаге знакомым перьевым почерком сверху вниз было написано: «Ежели вздумаешь выйти, в ящике стола карта. Вернусь к полудню».

— Уж если так напирает на то, что «вернётся к полудню», — разве не означает это, что велит мне ждать его дома?

Пробормотав это, Цзи Цинчжоу небрежно отложил записку в сторону, откинулся на спинку стула и, поедая хлеб, принялся от скуки оглядывать предметы на столе.

Купленные вчера жасмин и душистый османтус кто-то поставил в керамическую вазу с чистой водой и поместил с краю стола. Оранжево-красные цветки рассыпались тут и там по столешнице, источая едва уловимый аромат.

Взгляд его скользнул по белым, сияющим бутонам жасмина и переместился на аккуратную стопку книг и газет в углу стола.

Среди этой стопки, зажатый газетами, виднелся корешок какого-то смутно знакомого журнала.

Цзи Цинчжоу протянул руку и вытянул его наружу. Взглянув на обложку, он убедился: это и в самом деле был сентябрьский номер их журнала «Эра».

Выпущен этот номер был всего три дня назад, и, по слухам, даже в Шанхае его было трудно достать, — кто знает, кого попросил Цзе Юань, чтобы раздобыть его.

Он бегло пролистал журнал и отложил его в сторону, а затем, всё так же от нечего делать, взялся за ту самую стопку газет.

Поначалу он хотел найти какую-нибудь интересную местную газету, чтобы скоротать время, но, пролистав несколько штук, обнаружил, что лежащие здесь, по большей части, шанхайские газеты, и в каждой из них так или иначе были размещены заметки о его показе мод.

— Ц-ц, Цзе Юаньбао...

Цзи Цинчжоу неопределённо хмыкнул и тут же развернул одну из шанхайских газет за последние дни. Неторопливо перелистывая её, он доел свой завтрак.

Когда он вымыл тарелку и убрал её в буфет рядом со столом, время уже перевалило за половину десятого.

Видя, что за окном стоит ясная погода, Цзи Цинчжоу взял альбом для рисования и карандаш, придвинул кресло и сел на границе между спальней и балконом. Так он мог и любоваться пейзажем, и при этом не попадать под слепящие лучи.

Балкон здесь был огорожен белой стеной высотой по пояс. Сразу за стеной рос необычайно пышный гинкго, а дальше уже повсюду виднелись лишь черепичные крыши соседских домов.

Цзи Цинчжоу расслабленно запрокинул голову на спинку кресла и, прикрыв глаза, с минуту наслаждался нежным прохладным ветерком с улицы. Затем он открыл альбом и принялся давать волю своим мыслям.

Октябрьский номер... Октябрь — золотая осень, благоухающая душистым османтусом...

Тем модным цветом, который Цзи Цинчжоу намеревался предложить в следующем номере, был именно золотой.

А раз так, то и рекомендованные модные аксессуары, ансамбли одежды и ведущие ткани — всё это должно было так или иначе перекликаться с данным цветом.

Как удачно, что план одним из пунктов его планов во время этой поездки в Нанкин значилось посещение местных лавок шёлка.

В сентябрьском номере на страницах с иллюстрациями в качестве основной ткани продвигали газ «сыцзинцзяоло», — из него не только сшили то самое ципао с глициниями, которое отсняли и напечатали в цвете, но и в конце журнала специально поместили подробное интервью о самой технологии этого ткачества.

А поскольку он знал, что в этом месяце поедет в Нанкин, о том, какую ткань рекомендовать в октябре, он ещё в прошлом месяце договорился с Цзе Лянси: ею станет нанкинская парча юньцзинь.

Однако на этот раз заказывать ткань и шить из неё наряд было уже явно поздно.

С тех пор как пала династия Цин, нанкинская парча юньцзинь, утратив главных заказчиков, постепенно приходила в упадок.

Это была ткань, что называется, «каждый цунь парчи на вес золота»: выделывать её трудно, встречается она редко. И хотя он заранее попросил Ло Минсюаня присмотреть что-нибудь, особых надежд он не питал. «Если мне вообще удастся купить её за деньги, — думал он, — это уже можно будет считать полным успехом».

Что же до того, подойдёт ли расцветка для пошива одежды, — не так уж и важно. Эта ткань, сияющая роскошью красок, великолепная, словно облака в лучах заката, даже в виде простой накидки в сочетании с однотонным ципао или облегающим малым вечерним платьем смотрелась бы в высшей степени блистательно.

Подумав так, он взял в руку карандаш и набросал на чистом листе контур высокой барышни в длинном, приталенном ципао.

«Что до ткани, — размышлял он, — раз уж это осенне-зимняя модель, можно использовать шёлковый бархат, вельвет или же вельвет в рубчик, который в этом сезоне как раз продвигают как основную новинку для ципао. Раз уж речь идёт о сочетании с пышной парчой юньцзинь, то, пожалуй, ципао из чёрного искристого бархата, сдержанного и роскошного, окажется уместнее всего. Но одно лишь чёрное ципао, пожалуй, выйдет чересчур строгим и чопорным».

Цзи Цинчжоу прищурился и поднял взгляд на высокий гинкго, что рос за белой стеной балкона.

Стояло начало девятого месяца, дыхание осени ещё не тронуло верхушки деревьев, и вся крона была по-прежнему густо-зелёной, буйно-пышной.

Цзи Цинчжоу рассеянно поразмыслил немного, затем опустил голову и пририсовал сбоку на юбке ципао свисающую ветвь гинкго с листьями.

Если бы весь этот узор сплошь заполнили вышивкой золотыми нитями, это было бы чересчур броско, поэтому на части листьев он наметил радиально расходящиеся прорези, превратив их в аккуратно расположенные, то частые, то редкие, узоры в виде складных вееров.

Закончив рисунок ципао и пока что оставив свободным узор на накидке, Цзи Цинчжоу перевернул страницу и принялся рисовать эскизы модной одежды.

Закинув ногу на ногу и откинувшись в кресле, он набросал два линейных эскиза и не заметил, как время приблизилось к полудню.

***

Солнечные лучи над головой постепенно сместились к дверям балкона, и жара становилась всё более палящей.

Цзи Цинчжоу взглянул на наручные часы, убрал альбом и поднялся, чтобы войти в комнату.

Он как раз положил альбом на стол, выбрал, порывшись, одну из газет и собрался прилечь на диван, чтобы немного почитать и скоротать время, как вдруг послышался звук открываемого ключом замка.

Он обернулся к двери и увидел, как та распахнулась, и на пороге показался Цзе Юань — точно так же, как и вчера, в рубашке и брюках цвета хаки, с трёхъярусной бамбуковой коробкой для еды в руках.

— Вернулся?

— Угу, — отозвался Цзе Юань. Заметив, что Цзи Цинчжоу всё ещё в шёлковом домашнем халате и явно никуда не выходил, он слегка смягчился в лице. Затем притворил за собой дверь, переобулся в домашние туфли и поставил коробку на стол со словами: — Проголодался? Садись есть.

Он открыл коробку и одну за другой вынул тарелки с основными блюдами и закусками.

Чего там только не было: разноцветные рисовые пирожные, лапша с куриной стружкой, лапша с копчёной рыбой, а ещё холодная говядина в соевом соусе, сушёный тофу с кунжутным маслом, ароматные бобы со специями и прочие закуски.

— Откуда всё это?

Хотя Цзи Цинчжоу завтракал чуть больше двух часов назад, пресная европейская пища почти не оставила в желудке чувства наполненности.

Теперь же, глядя на столь аппетитную лапшу и закуски, он снова ощутил голод.

Тотчас усевшись за стол и взяв палочки, он первым делом подцепил кусочек сушёного тофу и отправил в рот, чтобы холодной закуской раззадорить аппетит.

— Само собой, куплены в ресторане, — отвечал Цзе Юань. — И коробка тоже ресторанная, как поедим, вернём обратно.

С этими словами он отодвинул стул рядом с ним и сел.

Придвинув к себе оставленную Цзи Цинчжоу миску с лапшой, он взял палочки, но пока не спешил опускать их в еду. Склонив голову набок, он некоторое время разглядывал сидящего рядом юношу — и лишь когда он убедился, что тот ест с превеликим удовольствием, на губах его проступила лёгкая улыбка, и он неторопливо подцепил палочками тонкую, серебрящуюся мягким блеском лапшу.

***

Когда незатейливый обед подошёл к концу, Цзи Цинчжоу взял чашку чая юаньбао¹, заваренного Цзе Юаньбао, и перебрался на диван — отдохнуть за чаепитием.

Примечание 1: «Чай юаньбао», традиционный китайский чай, часто с добавлением ломтиков лимона или сухофруктов, (по форме напоминает серебряные слитки-юаньбао).

Заметив, что Цзе Юань, убрав посуду и палочки, без малейшей спешки тоже уселся на диван, Цзи Цинчжоу нарочито посмотрел на наручные часы и напомнил:

— Ты разве не на службу? Уже ведь скоро начало занятий?

— Обменялся уроками, остаюсь дома с тобой, — ровным тоном ответил Цзе Юань.

Цзи Цинчжоу слегка удивился:

— Разве ты не говорил, что возьмёшь отгул завтра?

— И послезавтра тоже поменялся, уже получил согласие начальства.

— А? Это уж чересчур. У тебя от силы полмесяца отгулов за весь год, а ты потратил два или три дня разом, — Цзи Цинчжоу отставил чашку, откинулся на подлокотник дивана и легонько толкнул его ногу в носке: — Неужели так сильно по мне скучал?

Цзе Юань протянул руку и взял его за щиколотку, переложил его ноги к себе на колени и промолчал.

Изначально ему и самому не хотелось доводить до такой крайности, но утром в училище он то и дело ловил себя на мысли, что Цзи Цинчжоу сидит в съёмной квартире один-одинёшенек, и мысли его всякий раз невольно ускользали прочь. А раз уж душа к работе не лежала, он просто нашёл предлог и поменялся занятиями с сослуживцем.

Цзи Цинчжоу, видя его молчание, подумал, что это преувеличенное перекраивание отпусков отчасти и его собственный просчёт. «Приехал в кои-то веки, а уезжать в воскресенье — как-никак в понедельник снова на занятия в школу портновского дела, — а у Цзе Юаня целые выходные выдавались только по субботам и воскресеньям. Не возьми он отгулы, нам только и оставалось бы, что видеться по ночам. В следующий раз, когда поеду сюда, пожалуй, лучше уж самому договориться с господином Тэйлором и перенести понедельничный урок».

Рассудив так про себя, Цзи Цинчжоу поджал одну ногу и опёрся ею о диван, подпёр голову рукой и, глядя на него, спросил:

— Чем тогда займёмся после обеда? Прогуляемся куда-нибудь, побродим?

Цзе Юань пока не отвечал. Его взгляд скользнул по стройным босым ступням и тому, что открывалось взору под распахнутым халатом, — но он не осмелился долго разглядывать и перевёл разговор:

— Ты ещё собираешься в филиал?

— Улица Гулоу далеко отсюда?

— Неблизко, на велосипеде полчаса.

— Это же совсем недалеко, — машинально заключил Цзи Цинчжоу.

Едва договорив, он заметил, как губы Цзе Юаня слегка приоткрылись — тот явно хотел что-то сказать, но осёкся, и в итоге лишь молча, с толикой затаённой мольбы посмотрел на него.

— Ладно, полчаса пути и впрямь порядочно, туда и обратно — целый час выйдет, — Цзи Цинчжоу тотчас понял намёк, скрытый в этом взгляде, и как ни в чём не бывало взял свои слова обратно. — Завтра, когда лавка официально откроется, заглянем — и хватит. Уверен, Ло Минсюань и без меня справится.

— Хорошо. А раз никуда не едем, — Цзе Юань, опустив ресницы, пристально смотрел на него, и низкий, прохладный голос зазвучал неуверенно, — не хочешь ли... отведать маленького мальчика?

— Пф, какой из тебя к чёрту маленький мальчик! — Цзи Цинчжоу так и прыснул. Он с силой пнул его в бок той самой ногой, что стояла на диване: — Ты что, и смену взял только ради того, чтобы переспать со мной? Совесть-то у тебя где, а? Цзе Юаньбао?

Цзе Юань почти инстинктивно поймал его озорную левую ступню и вместе с правой уложил обе свои ноги к себе на колени.

Раз уж слово было сказано и ожидаемые насмешки стерплены, он, весь заливаясь краской, улучил мгновение, когда юноша потерял бдительность, наклонился, рывком подхватил его на руки, широким шагом проследовал в спальню и опустил на толстую, мягкую постель.

***

За балконной дверью, занавешенной кремовым тюлем, по-прежнему сияло солнце. Жара не спадала уже который день подряд, и к послеобеденному часу духота сделалась ещё нестерпимее.

Тесная, замкнутая комната и знойная погода, верно, всегда рождают томление чувств, а обильный пот, что проступает в минуты близости, лишь кружит голову и заставляет забыться. Так они и провозились всё послеполуденное время.

Ближе к вечеру Цзи Цинчжоу, обнажённый, завернувшись в одеяло, в полном изнеможении лежал ничком на подушке, смежив веки и не проронив ни звука.

Неизвестно, то ли оттого, что Цзе Юань после начала службы усерднее занимался телесными упражнениями, то ли за этот месяц с лишним без разрядки его и без того кипучие силы скопились до устрашающего предела — но он был невероятно энергичен.

На самом деле Цзи Цинчжоу очень наслаждался и заниматься этим с Цзе Юанем ему нравилось, но когда это происходило чересчур часто и чересчур настойчиво, то начинало, скорее, причинять неудобство.

И сейчас, пролежав без движения большую часть часа, он всё ещё чувствовал себя так, будто силы покинули его и он не в силах разогнуть спину. От затылка до кончиков пальцев разливалось онемение и щекотка, как от бегающих мурашек.

В противовес его усталости Цзе Юань оставался, как прежде, бодр и свеж, и даже сохранил желание работать.

Прислушиваясь к доносившемуся рядом шороху пера о бумагу, Цзи Цинчжоу скрестил руки на подушке, повернул голову набок и, оперевшись щекой о предплечья, поднял взгляд — и увидел, что Цзе Юань с безмятежным, лишённым каких-либо эмоций лицом листает «Записки о военном деле» и одновременно делает пометки пером, видимо, перерабатывая этот текст в учебное пособие.

«Сел бы за стол, писать было бы куда удобнее, — а он нет, обязательно привалился к спинке кровати, чтобы в сладостной близости побыть со мной...»

Цзи Цинчжоу моргнул. Взгляд его скользнул от высокой линии переносицы Цзе Юаня к мягким, столько раз целованным губам, затем — по чёткой, изящно очерченной линии подбородка и, наконец, остановился на выступающем кадыке.

Как ни посмотри, черты этого лица полностью отвечали его представлению о красоте.

Некоторое время он молча любовался, а потом вдруг вспомнил об одном деле; неторопливо перекатился, поднялся с кровати, набросил домашний халат и крепко завязал пояс.

Заметив его движения, Цзе Юань тотчас отложил перо и поднял ресницы. Его взгляд следовал за фигурой юноши до самых дверей, и спустя недолгое время он увидел, как Цзи Цинчжоу входит обратно, держа в руках миниатюрный фотоаппарат в футляре из тёмно-зелёной кожи.

— Вообще-то я готовил его, чтобы сделать памятные снимки на открытии нового магазина, — Цзи Цинчжоу, возясь с фотоаппаратом, на коленях забрался обратно на кровать, устроился на прежнем месте и направил объектив на Цзе Юаня: — А ты работай, как до этого. Не шевелись, ладно? Мне нужна постановочная фотография.

Цзе Юань с лёгкой, чуть беспомощной усмешкой едва слышно вздохнул, послушно опустил взгляд, взялся за перо и продолжил писать. И тотчас рядом раздался звонкий щелчок затвора.

Он вдруг что-то сообразил и, скосив взгляд, спросил:

— А кому ты отдаёшь плёнку проявлять?

— В фотомастерскую, с которой сотрудничаем, — как само собой разумеющееся ответил Цзи Цинчжоу.

— Тогда... — консервативный Цзе Юань опустил взгляд на собственную полуобнажённую грудь.

Цзи Цинчжоу легко рассмеялся:

— Всё в порядке, ниже шеи ничего не попало.

— Правда?

— Будь спокоен. Твоё тело — моя личная собственность, и я ещё не настолько щедр, чтобы показывать его кому-то постороннему.

Услышав такое, Цзе Юань, против ожидания, не нашёл в этом ничего странного. Его взгляд переместился на камеру в руках юноши.

— Дай-ка взглянуть.

— Попробовать хочешь? — Цзи Цинчжоу передал ему фотоаппарат и тут же принялся объяснять: — Справа — видоискатель. Можешь регулировать наводку на резкость, двигая объектив туда-сюда...

Цзе Юань закрыл блокнот, отложил его в сторону, взял камеру и с живым любопытством принялся её изучать.

Цзи Цинчжоу, видя это, от нечего делать повернул голову к застеклённой двери возле кровати и заметил, что стена балкона и ветви гинкго за окном окрасились в сверкающее золото. Только тогда он вдруг осознал, что солнце уже катится к западу.

— Пойду-ка гляну на закат, — он лениво потянулся, распахнул балконную дверь, вынес кресло и уселся снаружи, на ветерке.

Когда Цзе Юань приблизительно разобрался, как управляться с камерой, и поднял голову, юноша уже переместился на балкон. Тот сидел, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, откинувшись в плетёном кресле и греясь в солнечных лучах.

Косые закатные лучи легли на его лицо тончайшей позолотой, и развевающиеся на ветру пряди волос засияли, будто вспыхивая золотыми искрами.

Цзе Юань невольно поднял фотоаппарат и направил его на балкон. Он хотел всего лишь попытаться запечатлеть красоту этого мгновения, но Цзи Цинчжоу, словно предугадав его движение, в тот самый миг, когда палец уже готов был повернуть затвор, внезапно обернулся. Заметив, что его фотографируют, он изогнул бровь в лёгкой улыбке, склонил голову набок и подмигнул прямо в объектив правым глазом.

http://bllate.org/book/14313/1630995