[1] Фэнжуны (風戎), букв. «воины ветра» — вымышленная народность. Жуны — тюркские племена к западу от Китая.
Покидая Гахану, Цзян Хэн снова встретил ту группу молодых людей, которую видел, когда приехал сюда, только на этот раз людей стало меньше. Юноша из местной знати все также был в седле и издалека бросил ему фразу на языке фэнжунов.
Цзе Гуй перевел Цзян Хэну:
— Он спрашивает, закончил ли ты смотреть.
Цзян Хэн кивнул:
— Закончил!
Юноша задал еще вопрос, и на этот раз перевел кто-то из его сопровождающих:
— Куда направишься дальше?
Цзян Хэн и сам не знал.
— Поеду по дороге! Вы здесь, чтобы охотиться?
Похоже было, что этот молодой человек из знати фэнжунов хотел бы присоединиться к ним, но некоторые темы, которые обсуждали Цзян Хэн и Цзе Гуй, касались разных народностей Юна, и им не хотелось, чтобы их услышали.
— Если сложится, увидимся в следующем селении! — попрощался Цзян Хэн.
На этот раз знатный фэнжунский юноша не уехал. Он остался на месте и, сидя в седле, провожал их взглядом, пока они не скрылись из виду.
Цзян Хэн недоуменно спросил:
— Кто это был?
Цзе Гуй небрежно ответил:
— Вождь какого-нибудь небольшого племени. В конце весны — начале лета у них есть обычай выезжать на весеннюю охоту. Я его не знаю. Спрячь свою книжку подальше и не показывай ее кому попало.
— Похоже, царство Юн не такое уж могучее, как говорят, — Цзян Хэн перелистал свои записи о положении дел: — Недочетов и злоупотреблений здесь, пожалуй, не меньше, чем в царствах Центральных равнин на юге.
Цзе Гуй ответил:
— Чувствую я, сопровождать тебя действительно необходимо. Иначе, не успеешь ты и трех месяцев походить по разным местам, как придворные чиновники отправят людей, чтобы тебя прикончить.
Цзян Хэн рассмеялся:
— Да вряд ли. Откуда ты знаешь, что Чжи Цун станет наводить порядок, прочитав мои письма?
Цзян Хэн отправлял послания домой, Гэн Шу ему отвечал, одно письмо за другим, но никогда не упоминал о переменах при дворе — только о своей тоске.
— Станет, — ответил Цзе Гуй. — Он очень заботится о сохранении лица. Ты, какой-то чужак, вскрыл его болячки[2] — он будет просто в ярости от стыда. Возможно сейчас в Лояне уже льются реки крови.
[2] «Вскрыть болячки» (揭了疮疤), букв. «содрать струпья с болячки» или «сорвать повязку с раны» — образное выражение, означающее «задеть больное место», «раскрыть болезненный секрет».
Цзян Хэн небрежно бросил:
— Посмотрим.
По пути багажа становилось все больше. Когда они прибыли в город Даань[3], Цзян Хэн не стал там задерживаться — в таком большом городе недостатка во врачах точно не было. Его задачей было объехать глухие[4] деревушки.
[3] Даань (大安), букв. «великий и спокойный/безопасный».
[4] «глухие…» (人煙罕至), букв. «человеческий дым редко доходит».
Цзе Гуй сделал в Даане нехитрые покупки и снова отправился сопровождать Цзян Хэна в пути. Он действительно умел очень хорошо заботиться о людях: в дороге Цзян Хэну достаточно было лишь протянуть руку, чтобы ему подали одежду, и открыть рот, чтобы его накормили. Во всех отношениях Цзе Гуй был исключительно внимательным, больше похожим на добросовестного управляющего, чем на наемного убийцу.
Иногда Цзян Хэн рассказывал ему о прошлом в Сюньдуне, и Цзе Гуй всегда слушал очень внимательно, с многозначительным взглядом.
— Ты, кажется, очень интересуешься Сюньдуном, — сказал Цзян Хэн. — Тоскуешь по родным местам?
— Нет, — ответил Цзе Гуй. — Мне просто любопытно. Госпожа Чжао такой упрямый человек, и жила в Сюньдуне все эти годы. Что занимало ее мысли?
Цзян Хэн вспомнил: его матушка когда-то тоже жила во дворце Юна, как и его младшая тетя Цзян Цин. Цзе Гуй наверняка знал их обеих.
Но всякий раз, когда Цзян Хэн спрашивал о прошлом дворца Юн, Цзе Гуй уходил от ответа, и объяснял это всегда просто.
— Забыл, — с загадочной улыбкой говорил он. — У меня всегда была плохая память, и я могу видеть только то, что прямо перед глазами.
Цзян Хэн понимал, что тот просто не хочет об этом говорить, и не настаивал.
Они вдвоем выехали за городские стены Дааня, и Цзе Гуй сказал:
— Часть припасов надо бы продать.
— Возьмем это с собой, — ответил Цзян Хэн. — Если продавать их в Даане, много не выручим. Торговать же будем по официальным ценам, а они слишком занижены.
— У тебя не такой уж большой живот, неужели ты сможешь съесть все это? — Цзе Гуй кивнул Цзян Хэну на мешки. — И лошадь жалко, чем дальше, тем больше она тащит.
Лошади Цзян Хэна и Цзе Гуя уже почти выбивались из сил под тяжестью груза.
Цзян Хэн сказал:
— Разве не лучше будет отвезти в горы и раздать тем, кто не может купить еды? Придется тебе потрудиться несколько дней. Когда выгрузим все в Шаньине, я куплю тебе вина в качестве извинения.
— После таких слов, — Цзе Гуй потер голову и улыбнулся, — я и сам их понесу. Только не за вино, а ради тебя.
Цзян Хэн вдруг понял, что Цзе Гуй на самом деле очень мягкий человек. Пусть лицо его было страшно обезображено, до того, как его изуродовали, он наверняка был очень красив. Может быть, двадцать лет назад он тоже был таким же элегантным и обаятельным красавцем, как Сян Чжоу.
Когда они покинули Лоянь, отношение Цзе Гуя к нему снова изменилось.
В день их первого знакомства за стенами императорского дворца в Лояне он был загадочным и опасным, но и тогда он не собирался поднимать на него руку. При второй встрече в Сичуани тон Цзе Гуя был небрежен и насмешлив, но во всем чувствовалась забота.
А теперь Цзе Гуй, наоборот, стал сдержанным, словно после того, как его официально приставили к Цзян Хэну в качестве телохранителя, между ними появилось различие в статусе. Он стал намного строже следовать правилам, перестал панибратски, небрежно подтрунивать над Цзян Хэном и за месяц с лишним пути, проникался к нему все большим уважением.
Во второй половине дня Цзян Хэн решил немного отдохнуть на природе. Цзе Гуй вскипятил в железном чайнике чай и протянул Цзян Хэну.
Покинув Даань, Цзян Хэн случайно столкнулся со знакомой группой людей в третий раз — это был все тот же знатный фэнжун. Теперь с ним было больше людей, почти двадцать охранников, и они как раз перед ставили простые шатры у кромки леса, готовясь заночевать.
— Опять вы! — рассмеялся Цзян Хэн. — Пьете чай?
Фэнжуны взяли щепотку чайных листьев, заварили их в молоке и вежливо кивнули Цзян Хэну и Цзе Гую.
Цзян Хэн по пути посетил уже сорок семь деревушек. Где-то он задерживался дольше, какие-то покидал быстрее, самое большее — три-пять дней, самое меньшее — день. Если больных было совсем мало, он просто беседовал со старостой.
Юный вождь убрал лук и стрелы, поднялся и сделал к ним несколько шагов.
— Здравствуй! Меня зовут Мэнхэ! — представляясь Цзян Хэну, сказал он фразу на ханьском, которую явно только что выучил.
— Здравствуй! Это действительно судьба, меня тоже зовут Мэнхэ! — немного удивившись, с улыбкой ответил Цзян Хэн на языке фэнжунов, который выучил за это время. Затем велел Цзе Гую достать последний оставшийся у них чай и отнести фэнжунам: — Попробуйте наш чай?
Цзе Гуй сказал:
— Они не возьмут. С виду они вежливы, но на самом деле очень настороженно относятся к людям Юна.
Цзян Хэн знал, что «Мэн» и «Хэ» — не фамилия и имя вождя. «Мэнхэ» полностью — имя фэнжунов, означающее «незыблемый», «вечный». А иероглиф «Хэн» в имени Цзян Хэна тоже имеет такое значение и переводится на язык фэнжунов как «Мэнхэ».
Цзян Хэн показал Цзе Гую, что чай надо отнести. Фэнжуны приняли его и поставили в сторону[5]. Их юный вождь смог сказать только «меня зовут Мэнхэ» и после этого замолчал, но его искреннее желание подружиться было видно без слов.
[5] «…приняли чай и поставили в сторону» — жест, выражающий вежливость и осторожность. Чай они пьют, это нам показали раньше, где они взяли щепотку. Чай, переданный в подарок, они не отвергли, что было бы грубостью, но и не стали использовать — не проявили настоящего расположения.
Тем не менее проявление взаимной симпатии ограничилось только обменом именами, и юный вождь вернулся к своим. В эту ночь обе стороны заночевали под открытым небом. Цзян Хэн заметил, что фэнжуны могли бы уйти, но остались по собственной воле — с намерением защитить их от волчьих стай, охотящихся по ночам к северу от Стены[6].
[6] «К северу от Стены» (塞北), Сайбэй, букв. «к северу от пограничных застав». В период Сражающихся царств Великой Китайской стены еще не было, ее начал строить Цинь Шихуанди, который в конце этой эпохи объединил Китай. Однако северные царства Янь, Чжао и Цинь, которые часто подвергались нападениям кочевых племен, построили свои стены на северных границах. Цинь Шихуанди, объединив все царства, приказал достроить и объединить стены Янь, Чжао и Цинь в одну.
Когда на следующее утро они проснулись, фэнжуны уже ушли, не оставив следов. Цзе Гуй собрал вещи, и они продолжили путь. Посетив шестьдесят три поселения, Цзян Хэн узнавал о фэнжунах все больше. Они были первым народом к северу от застав, покорившимся Юну. Их дикость за сотни лет медленно укрощалась — словно из волка делали домашнего пса.
Они сражались за Юн, но лишь очень немногие из них могли войти в число придворных и стать чиновниками. Среди фракций гражданских чинов при дворе им места и вовсе не было. Род Чжи из Юна считал фэнжунов прирожденными воинами, а у воина есть только один путь — стяжать военные заслуги.
Но если в деревне мало молодых людей уходило в армию, то она была очень бедной, настолько, что людям даже не хватало еды. Дороги в ней были кривые и труднопроходимые, а многие такие деревни совсем еще не были соединены дорогами.
Цзян Хэн записывал в свою книжку то, что видел своими глазами. Как и обычно, покидая деревню, он неспешно пил с Цзе Гуем чай по дороге.
— Ты не будешь? — спросил Цзян Хэн, увидев, что Цзе Гуй сидит в стороне, прислонившись спиной к большому дереву и подбрасывая в руке кинжал.
— Я не люблю чай, — ответил он. — Только вино. Чай делает человека слишком трезвым. Вино — хорошая вещь.
— Пей поменьше.
Цзе Гуй с любопытством посмотрел на Цзян Хэна и через мгновение прищурился, словно любуясь его лицом.
— Ты загорел, — вдруг сказал он. — Не бегай все время на солнце. Загоришь и не будешь красивым.
Цзян Хэн ответил:
— Я же не выступаю на сцене, зачем мне румяна и белила? И что это ты только другим говоришь, а себе нет?
Цзе Гуй сказал с серьезным видом:
— Я уродлив, чудовище, поэтому люблю смотреть на красоту. Люди всегда любят то, чего им не хватает, верно?
— Ты не уродлив, — серьезно ответил Цзян Хэн. — Не говори так. Твои раны наверняка получены за семью Чжи, а значит, за Юн. Разве в глазах людей Юна это не красота своего рода?
Лицо Цзе Гуя на одно мгновение изменилось, но он быстро отвернулся, и его тон его вновь стал холодным. Подняв взгляд к небу, он сказал:
— Пошли, скоро будет дождь.
Сегодня их задачей было добраться до пика Сяоху[7] на хребте гор Дунлань. Это был крупнейший горный массив к северу от Стены. Как получил свое название этот пик — из-за рева тигров или из-за своей формы — теперь уже не узнать. По обе стороны хребта и в горах жил второй по величине народ ху[8] царства Юн — дунлинь[9], которых также называли «линьху[10]». Линьху занимались охотой и заготовкой леса. Больше года назад их окончательно завоевал Гэн Шу. Это было самое опасное место в их путешествии: ненависть племен еще не угасла, и нужно было соблюдать предельную осторожность.
[7] «Сяоху» (啸虎), букв. «ревущий(рычащий) тигр».
[8] «Ху» (胡) — «дикий», «варварский», «с севера».
Изначально это название древнего кочевого народа хунну (сюнну) к северу от Китая, которые активно с ним воевали. Потом так стали называть всех северных кочевников.
Поскольку Китай считал себя культурным центром, а кочевников — варварами, позже значение слова стало нарицательным: «дикий», «варварский», «некультурный» и т. д.
[9] «Дунлинь» (東林), букв. «восточный лес».
[10] «Линьху» (林胡), букв. «лесные ху» — отсылка к действительно существовавшей народности, жившей в период Сражающихся царств в лесных районах к северу от китайских царств, современные провинции Шаньси, Шэньси и плато Ордос.
Если идти на север вдоль гор Дунлань, то доберешься до города Шаньинь.
Но проблемы, вызванные непогодой, на данный момент были более актуальны, чем их цель. В июне в северных землях погода внезапно переменилась, нависли темные тучи, загремел гром, и хлынул проливной дождь.
— Говорил же тебе быстрее! — упрекнул Цзе Гуй.
— Виноват! — Цзян Хэн не знал, смеяться ему или плакать. — Я виноват! Не ругайся!
Цзе Гуй просто опешил:
— Это называется ругаться? Я еще даже не начинал!
Цзян Хэн:
— Вслух не начинал, а в душе ругаешься!
Оба уже промокли как курицы, попавшие в суп[11]. Позади мулы и лошади, увязая в грязных лужах, с трудом продвигались вперед. Пока Цзе Гуй тянул лошадей под уздцы, Цзян Хэн слез с коня и вытер лицо. Его сердце не могло этого вынести.
[11] «Курица, попавшая в суп/кипяток» (落湯雞) — устойчивое выражение, означающее «промокнуть до нитки».
— Едь вперед! — крикнул Цзе Гуй под проливным дождем. — Зачем ты слез?!
Цзян Хэн показал на лошадей. Цзе Гуй сказал:
— Ты еще и скотину жалеешь?
Цзян Хэн потянул Цзе Гуя за одежду и надел ему на голову водонепроницаемую перьевую шляпу. Тот опешил, тут же собрался снять ее и отдать обратно, но Цзян Хэн сжал его руку, останавливая.
Цзе Гуй потерял дар речи и на мгновение замер под дождем.
— Впереди все равно тоже ливень! — сказал Цзян Хэн.
Цзе Гуй очнулся:
— Я боюсь, что ты простудишься!
Цзян Хэн ответил:
— Не простужусь! У меня отличное здоровье! Иначе как бы я проткнул Чжи Цуна мечом?
Цзе Гуй совсем вышел из себя, но Цзян Хэн и в самом деле, хоть и не был с виду так крепок, как Гэн Шу, и не обладал мощным телосложением, но благодаря тому, что когда-то в годы совершенствования в Озерной обители Ло Сюань давал ему немало редких эликсиров, которые трудно раздобыть и за десятки тысяч золотых, болезни почти не одолевали его.
Они вдвоем повели лошадей; изо всех сил тянули и тащили, и наконец добрались до деревни. Однако в ней никого не было. Вдалеке была видна каменная башня линьху.
— Почему в этой деревне никого нет? — спросил Цзян Хэн.
— Половину перебил твой старший брат, а оставшуюся половину захватил и увел твой дядя по материнской линии.
Цзе Гуй устроил лошадей в конюшне за домом, выбрал сухую комнату и развел огонь, чтобы просушить вещи. Вся одежда — та, что была на них, и сменная, которая лежала в мешках — промокла насквозь.
— Раздевайся, — сказал Цзе Гуй.
Цзян Хэн снял верхнюю одежду и протянул ему. Тот сказал:
— Все снимай, а то простудишься.
Цзян Хэн не знал, смеяться ему или плакать.
Цзе Гуй в этой дороге был с ним настолько непреклонен, словно его слово было законом. Впрочем, Цзян Хэн и так почти всегда его слушался — даже больше, чем Гэн Шу. Ведь с Гэн Шу они все обсуждали сообща и встречали трудности вместе. А Цзе Гуй после выхода из Лояня, поскольку снаружи было очень опасно, всем сердцем и помыслами встал на страже его безопасности — Цзян Хэн никак не мог с ним пререкаться.
http://bllate.org/book/14344/3188142
