Готовый перевод I Think the Old Man Likes Me / Кажется, этот мужчина влюблён в меня: Глава 3

Глава 3

«Придурок! А разве по его виду не очевидно, что он гангстер?» — Ебон едва сдержал рвущееся наружу раздражение и только тяжело вздохнул, метнув быстрый взгляд на друга.

Потом он оттеснил Сынгу с дороги и решительно повернулся к двери.

— Я пошёл.

Ебон осторожно просунул голову в приоткрытую дверь. Будет лучше решить всё раз и навсегда, не затягивая.

В самом дальнем углу аудитории сидел он, тот самый мужчина. Совершенно один. Рядом с ним — ни души, словно тот был изолирован от остальных непреодолимыми баррикадами.

Откинувшись на спинку стула с таким видом, будто всё здесь принадлежит ему одному, он походил не на студента, а на коллектора, поджидающего должника в тёмном переулке.

«Он точно первокурсник? Да ещё и с факультета психологии?..»

Тогда уж вернее было бы назвать его «факультетом психологической войны».

Ебону казалось, что он дрожит всем телом, но деваться было некуда. Пришлось войти.

Этот человек знал его тайну… Знал о том, что он гей. И это грозило перевернуть спокойную, размеренную жизнь Ебона вверх дном.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, он шагнул внутрь.

Как только он переступил порог, взгляд мужчины — прямо как тогда, в переулке — тут же метнулся к нему.

Ебон остановился напротив него, и на миг ему показалось, что даже время замерло. В аудитории повисла мёртвая тишина.

Скрежет отодвигаемого стула прозвучал оглушительно громко. Когда Ебон плюхнулся на сиденье рядом, брови мужчины удивлённо поползли вверх.

Вблизи, при ярком свете, его фигура казалась ещё мощнее. Видневшаяся в расстёгнутом вороте рубашки широкая грудь была рельефной — сплошные мышцы, ни грамма жира.

— …Здравствуйте, — едва слышно выдохнул Ебон, опасаясь, что кто-то может услышать. Хотя, наверное, это было бессмысленно: в такой гробовой тишине его шёпот, вероятно, был слышен каждому.

Хорошо хоть, поблизости никто не сидел.

— Не ожидал, что ты первый подойдёшь.

Подперев подбородок рукой, мужчина чуть наклонился к Ебону. В пронзительном взгляде промелькнул интерес.

Ебон потёр шею, сглотнул вязкую слюну и, коснувшись пальцами губ, выдавил:

— …Извините меня за тот день.

Первым делом следовало извиниться. Как ни крути, человек перед ним принадлежал к числу тех, кто привык решать вопросы кулаками.

Однако на его извинения тот даже бровью не повёл, просто смотрел молча. Взгляд его, казалось, говорил: «Продолжай, я слушаю». И во взгляде этом сквозила насмешка.

— Ну… понимаете, я тогда был не в себе. В общем, это…

«Забудьте, что я гей? Не рассказывайте никому о произошедшем? Какие слова подобрать, чтобы этот тип меня не послал?»

Пока он лихорадочно перебирал варианты, в аудиторию вошёл профессор.

Не обращая на профессора никакого внимания, мужчина продолжал смотреть на Ебона. Потом вдруг поинтересовался:

— Как тебя зовут?

Не ожидавший такого вопроса Ебон вздрогнул и, повернув голову, пробормотал:

— А вам обязательно знать?..

Мужчина окинул его оценивающим взглядом и нахмурился. На одной из сведённых вместе бровей отчётливо выделялся длинный шрам.

Ебон лихорадочно соображал: если назвать ему имя сейчас, то, возможно, тот от него и отстанет, но в будущем это может аукнуться. Лучше бы этот человек вообще не знал, как его зовут.

У него и так было слишком много козырей против Ебона, не хватало ещё разглашать личную информацию.

Пока Ебон то бросал на него настороженные взгляды, то снова их отводил, профессор объявил, что проведёт перекличку.

У Ебона душа ушла в пятки: из головы совершенно вылетело, что они вообще-то находятся в аудитории университета.

— Кан Ебон.

Он молчал, растерянно глядя на профессора. Всё лицо полыхало жаром.

— Кан Ебон?

И только когда профессор пробормотал: «Нет, что ли?», Ебон, замирая внутри от страха, поднял руку.

— Здесь.

Густые брови профессора недовольно сошлись на переносице, во взгляде читался упрёк. Он явно был раздосадован такой невнимательностью.

Но Ебон дрожал вовсе не из-за того, что оставил о себе плохое впечатление в первый же день.

— Кан… Ебон. Кан Ебон.

Голос, бормочущий его имя, звучал так, будто зачитывал список приговорённых к смерти. Ебон боялся даже пошевелиться.

Мужчина повторил его имя ещё пару раз и тихо присвистнул:

— Ого. А имя у тебя, оказывается, тоже красивое?*

Что означало это «ого»? Ебон живо представил, как его замуровывают в бочку, заливают сверху бетоном и сбрасывают в море.

Так и не решившись поднять глаза, он низко склонил голову и прошептал:

— …Пожалуйста, простите.

Пощады он просить не стал. В фильмах тех, кто просит пощады, обычно убивают первыми.

— Тебе не за что извиняться.

Бросив эту фразу — то ли искренне, то ли из вежливости, потому что вокруг были люди, — мужчина отвернулся.

Только после этого Ебон осмелился взглянуть на него.

У него было на удивление красивое лицо. Ебон то и дело бросал на него исподтишка быстрые взгляды, всё ещё терзаясь мыслью о бетоне, в который его могут в случае чего замуровать.

— Ча Хёк.

Мужчина вяло поднял руку. Профессор, увидев его, нервно моргнул и продолжил перекличку.

«Ча Хёк…» — Ебон беззвучно шевельнул губами, уткнувшись лицом в рюкзак.

Странно, но имя ему подходило. Такое же сильное, как и он сам. Предрассудки о том, что имя человека влияет на его судьбу, Ебон всегда считал глупыми, но в данном случае был готов в них поверить.

Завершив перекличку, профессор вывел на экран содержание курса и следующие полтора часа вещал о чём-то. Процентов на восемьдесят его лекция состояла из пустой болтовни, полезной же информации в ней было процентов на двадцать.

Через час Сынгу прислал сообщение в KakaoTalk:

» [Ли Сынгу: Не могу больше ждать, пойду поем.]

Даже после того, как лекция закончилась, Ебон не решился встать, продолжая украдкой поглядывать на Ча Хёка. Тот по-прежнему сидел на месте. Студенты, стараясь держаться от него подальше, поторопились выйти через переднюю дверь.

Ебон оглядел опустевшую аудиторию. В коридоре, кажется, тоже никого не осталось.

— Э-эм…

Ча Хёк сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула. При звуке его голоса он чуть повернул голову и улыбнулся как-то загадочно.

— Знаете, аджосси…

Улыбка Ча Хёка на мгновение стала жёстче, но Ебон, уставившись в пол, этого не заметил.

— Мне правда очень стыдно за тот день. Вы, наверное, и сами поняли, что я был не в себе…

«А ещё я тогда выпил немного…»

— Так что, может, для нас обоих будет лучше, если мы просто… ну, сделаем вид, что ничего не было, и будем спокойно учиться дальше?

Ебон осторожно подбирал каждое слово и, только закончив свою сбивчивую речь, наконец решился поднять глаза.

Выражение лица Ча Хёка было невозможно прочитать — он то ли улыбался, то ли хмурился. В тёмных глазах мелькнул какой-то странный огонёк.

— У тебя есть следующая лекция?

— …А что?

— Если ты не занят, пообедай с хёном. У меня нет друзей, — вот теперь он широко улыбнулся.

Ебон пару мгновений молча всматривался в его лицо, потом ответил тихо:

— …Но я вам не друг, аджосси.

Сентябрьская жара ещё не спала. Ебон сидел напротив Ча Хёка и рассеянно смотрел в одну точку.

Перед ним дымилась огромная миска мясного супа. Красный от добавленных приправ бульон делал его почти неотличимым от традиционного средства от похмелья.

Идти сюда не было никакого желания, но разве он мог ослушаться Ча Хёка?

Ча Хёк — бандит, это ясно. Но самое страшное состояло в том, что ему была известна тайна Ебона. Та самая, которую тот никогда и никому не планировал раскрывать.

«Предложил пойти поесть, а сам заказал суп в такую жару?»

Ебон бездумно помешивал ложкой мутный бульон. Рис в глиняной миске оставался нетронутым.

«Кто вообще в здравом уме захочет есть суп, да ещё и со свиными потрохами, в такую погоду? Отвратительно».

— Не нравится?

Ебон замер с ложкой в руках и поднял глаза. Он много чего хотел бы сказать, но слова застряли в горле, поэтому он только сжал поплотнее губы.

Кондиционер в столовке работал из рук вон плохо, и на висках у Ебона выступили капельки пота.

Ча Хёк пару секунд смотрел на него, дожидаясь ответа, потом побарабанил пальцами по столу.

— Так ты будешь есть?

В любое другое время Ебон заставил бы себя поесть, только бы не создавать лишних проблем, но сейчас он не мог. Возможно, из-за того, что сидящий перед ним человек знал его самый страшный секрет. Или, может, вся эта ситуация в целом так сильно тревожила его? В любом случае, Ебону было не по себе.

— …Я такое не ем, — буркнул он и покосился на Ча Хёка.

Ебон думал, что тот усмехнётся, спросит ехидно: «Что ж ты тогда сразу не сказал?»

Если честно, Ебон даже приготовился к тому, что его матом покроют — это было бы весьма ожидаемо, учитывая соответствующий внешний вид. Но Ча Хёк лишь слегка кивнул, словно это были пустяки.

— Ладно. Тогда пошли. Жарко.

Ебон окончательно растерялся. Он никак не мог понять, что из себя представляет этот человек, хотя и продолжал неотрывно за ним наблюдать.

Ча Хёк тем временем расплатился и встал у двери, кивком головы подзывая его.

Подхватив рюкзак, Ебон закинул его на плечо и нехотя поплёлся на выход.

На улице было солнечно, на небе ни облачка, но даже хорошая погода сегодня не радовала.

Ебон шёл за Ча Хёком, стараясь держаться на почтительном расстоянии.

«Может, сбежать?» — мелькнула мысль. Но, глядя на широкие плечи и длинные ноги своего спутника, он понял, что это плохая идея: тот в два счёта его догонит. Да и ответа на свой вопрос он так и не получил.

Только ведь и вечно ходить за ним хвостом Ебон не мог.

Ко всему прочему, он пропустил завтрак. Сейчас уже почти два часа дня, а у него во рту ни крошки не было.

Уставившись в широкую спину, обтянутую чёрной рубашкой, Ебон наконец решился:

— …Аджосси.

— Что?

— Так вы никому не расскажете о том, что случилось в пятницу?

Ча Хёк остановился. Обернулся.

— Ты любишь выпечку?

— А?

Почему он опять переводит тему? Нахмурившись, Ебон проследил за его взглядом.

Через дорогу, недалеко от кампуса, находилась кондитерская, которую он обожал, но ходить туда часто не мог себе позволить.

Глаза Ебона расширились. Он вспомнил, как однажды однокурсник взахлёб рассказывал, что пробовал там потрясающий шоколадно-ореховый торт.

Не в силах оторвать взгляд от симпатично оформленного фасада здания, он сглотнул набежавшую вдруг слюну и выдохнул еле слышно:

— …Люблю.

Ча Хёк посмотрел на него сверху вниз — Ебон так и застыл, не сводя глаз с кафе, — усмехнулся и приглашающе мотнул головой в сторону.

— Пошли тогда. Я угощаю.

Мигом позабыв обо всех своих тревогах, Ебон едва не бегом припустил за Ча Хёком.

*прим.ред.: имя Ебона состоит из двух слогов. Слог Е (예) может означать «искусство, мастерство, талант». Слог Бон (본) может означать «корень, основа, сущность» или «пример, образец». Таким образом, имя Кан Ебон можно перевести как «Тот, кто является основой (сущностью) искусства» или «Образец для подражания в искусстве» из рода Кан. Имя звучит очень благородно и поэтично.

Что примечательно, имя второго главного героя Ча Хёк (차혁) также имеет красивое и сильное значение. В отличие от имени Ебона, которое состоит из двух слогов, имя Хёк практически всегда записывается иероглифом 奕 или 赫. Оба варианта имеют очень схожую, яркую «мужскую» энергетику. Основное значение: «Блистательный», «Великолепный», «Сияющий» или «Мощный». Таким образом, имя Ча Хёк можно перевести как «Сияющий» или «Великолепный Ча». Человек с таким именем выделяется из толпы, обладает харизмой и мощной энергетикой.

Для пары Кан Ебона и Ча Хёка это создает прекрасный контраст и гармонию: один — воплощение утончённости и глубины, другой — яркости и силы.

Переводчик и редактор: Green_Apelsin

http://bllate.org/book/14733/1315600