Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Золотой миг

Давным давно, когда Му Гэшэн только начал обучение, он спросил у Мо Цинбэя:

— Наставник, то, что вычисляет Небесное Исчисление, всегда сбывается?

Мо Цинбэй в то время кормил рыб. Липкий корм перепачкал ему всю руку, и он никак не мог найти, обо что вытереть. Увидев ученика, он потянулся и вытер пальцы о его лицо. Спокойно спросил:

— С чего такой вопрос?

Му Гэшэн был непривередлив. Рыбный корм делал Второй, а уж Второй что ни сделает — всё вкусно. Он сгрёб с лица остатки корма и отправил в рот.

— Я подумал: раз наше искусство такое могущественное, то если я захочу кому-нибудь насолить, смогу просто высчитать всю его оставшуюся жизнь и выложить ему, как на духу. Тогда его жизнь сразу станет невыносимо скучной!

Мо Цинбэй его не бранил, только неторопливо заметил:

— Детские слова — не в обиду.

Му Гэшэн хитро ухмыльнулся, обсасывая пальцы, и продолжил:

— Но я ещё подумал: если у человека душа не широкая, и он, не дай бог, от моих слов умрёт — тогда вся его оставшаяся жизнь пойдёт насмарку. Так что же я высчитал — сбылось или не сбылось?

Мо Цинбэй спросил:

— А сам как думаешь?

— Не могу придумать! — отрезал Му Гэшэн. — Поэтому и спрашиваю наставника!

— «Детские слова — не в обиду». Сейчас ты говоришь такое, и Небо тебя не накажет, — улыбнулся Мо Цинбэй. — А вот наставнику, пожалуй, достанется. Ты сегодня хочешь получить ответ или хочешь, чтобы наставник подольше прожил?

Му Гэшэн повёл глазами:

— А может, наставник сам вычислит, что я выберу?

Мо Цинбэй рассмеялся от души:

— Вэньтун днём поставил готовить сладкую утку по-пекински. Сейчас как раз должна поспеть.

— Ух ты! Тогда я пошёл! — Му Гэшэн тут же радостно умчался, не забыв прихватить с собой и рыбный корм, который доедал на ходу. Липкая рисовая мука с лотосом измазала ему нос и подбородок, и он выглядел так, словно нацепил на лицо маску утопленника. В галерее он столкнулся с У Цзысюем, и тот от неожиданности чуть не упал. Вскоре из кухни раздался вопль Сун Вэньтуна:

— Четвёртый, своими грязными руками не лезь в мою кастрюлю! Совсем охренел?!

Это был лишь крошечный эпизод в недолгие годы учёбы в Обители Гинкго — песчинка в море. Позже, когда познания углубились, Му Гэшэн и сам постепенно понял, в чём тут дело. Судьба — что основа и утóк: переплетение бесконечно сложное, разные причины ведут к разным следствиям.

Иными словами, жизнь человека полна возможностей. Как он в детстве шутил: если и вправду вычислить чью-то оставшуюся жизнь, то это будет лишь одна из бесчисленных линий судьбы, выбранная наугад, чтобы показать человеку. А если он от этого умрёт, то просто отпадёт одна из возможных линий судьбы.

Если же судьба человека слишком легковесна, то результатом гадания на монетах Горного Духа будет: «Такой-то умер от ярости, насланной Тяньсуань-цзы, жизненный срок исчерпан». Тогда всё просто — какая там оставшаяся жизнь, можно наврать с три короба, всё равно этот человек долго не проживёт.

Конечно, это было бы слишком жестоко, и даже такой сорвиголова, как Му Гэшэн, никогда об этом всерьёз не задумывался. До тех пор, пока за власть в семье Яо не началась борьба и какой-то не в меру ретивый младший из рода Чай не явился в городской храм. Му Гэшэн тогда только-только очнулся от смерти, был ещё ходячей аптекой и, полуживой, валялся во дворе, греясь на солнышке и прикидывая, как бы незаметно вылить варево, что кипело на плите, ну а если повезёт, свалить вину на кого-нибудь другого. Думал он об этом — и вдруг поднял глаза. Видит, кто-то крадучись пробирается во двор. В руке у него что-то — то ли оружие, то ли ещё что. Швырнул вперёд. Му Гэшэн хотел увернуться, но не успел — на него налетел какой-то пёстрый комок, а человек, рухнув ему в ноги, завыл в голос:

— Тяньсуань-цзы, прошу, рассудите!

Му Гэшэн опешил. Подумал: «Я столько лет мёртвым пробыл, а Семь Школ всё ещё в „Почтенного судью“ играют?»

Тело ещё не оправилось, в голове туман. Долго разбирался, прежде чем понял: это старейшина семьи Яо, какая-то дальняя родня Чай Шусиня… нет, не старейшина, а младший.

Му Гэшэн потёр висок, которому уже за полсотни перевалило. Долго был мёртвым, не привык ещё к внезапно набежавшим годам. На днях Чай Шусинь наконец-то отпустил его погулять на улицу. Увидел он старика, раскладывающего шахматную партию на тротуаре, не удержался — сыграл пару раз. Сошлись. Старик и говорит: «Молодой человек, вы поди восьмидесятых?» А у Му Гэшэна мозги ещё не прояснились, он и ляпни: «С чего вы взяли? Я десятых». Старик не понял: «Десятых? Каких десятых?» Му Гэшэн и понёс: «Извините, я вас старше лет на несколько десятков. Я одна тысяча девятьсот десятых».

Когда Чай Шусинь вернулся с рынка, Му Гэшэн уже вовсю врал, наперегонки со стариком хвастались. Старик: «У меня сын на Феррари в Шанхае гоняет». Му Гэшэн: «У меня сына нет, зато дочка есть». Старик: «Молодой человек, видно, жену любите». Му Гэшэн хлопнул по столу: «Вот это вы правильно сказали! У меня жена — красавица и умница, каждый день стряпает! Сегодня вечером — курица с грибами на ужин!»

Чай Шусинь посмотрел на свои покупки. Му Гэшэн только очнулся, тяжёлой пищи ему было нельзя, в основном лёгкое вегетарианское. Слушая, как вдалеке враньё становится всё гуще (Му Гэшэн уже планировал родить за два года троих детей), Чай Шусинь помолчал и вернулся на рынок за курицей.

Но Му Гэшэн ничего этого не знал. Он запомнил только, какой вкусный был в тот вечер бульон, и куриные кости показались ему необычайно красивыми — чем-то напоминали Пятого в детстве.

Чай Шусинь редко говорил о своих домашних, особенно после того, как Му Гэшэн очнулся от смерти. Улучить подходящий момент для расспросов тоже не удавалось. И вот теперь, когда родственник из семьи Яо сам пришёл, он, как Тяньсуань-цзы и, между прочим, «содержанец»* при Чай Шусине, должен был его принять.

*软饭兄弟 (ruǎnfàn xiōngdì) — ироничное выражение, буквально «брат, питающийся мягкой пищей», т.е. мужчина, которого содержит жена.

Конечно, семья Яо в своё время показала себя не с лучшей стороны, но сейчас уже новое государство, «разрушим старое»* — пора бы и с этими запутанными делами покончить. Му Гэшэн уже протянул руку, чтобы поднять с земли этого причитающего старца, как вдруг услышал:

* 破四旧 (pò sì jiù) — «разрушить четыре старья», лозунг культурной революции.

— …Вам известно, что Лоча-цзы в своё время добровольно отказался от поста главы семьи?

Му Гэшэн подумал, что у него, наверное, слух ещё не восстановился:

— …А?

Тот, приукрашивая, выложил всё как на духу, и под конец сказал:

— Лоча-цзы тогда добровольно отказался от права наследования — вот ведь глупость какая!

Он завыл, словно на панихиде у Цуй Цзыюя выучился, и бросился вперёд:

— Прошу вас…

Му Гэшэн отдёрнул ногу, и тот растянулся на земле.

В голове у Му Гэшэна гудело. Столько информации, что в глазах потемнело. С трудом придя в себя, он спросил:

— Видишь кухню?

Тот, по возрасту уже дед, от падения изрядно ушибся, с трудом поднялся с палкой, не понимая, к чему Му Гэшэн клонит:

— Вы… вы о какой кухне?

Му Гэшэн указал назад:

— Вон там! Задняя комната!

Оба были уже не те глазами, дед долго вглядывался, наконец разглядел ту самую кухню и спросил:

— Тяньсуань-цзы, вы это…?

Му Гэшэн, пошатываясь, подошёл к очагу и поманил его:

— Иди сюда. Видишь этот горшок? Давай, возьми. Отойди немного, старый уже, не ударься об очаг.

Старик, дрожа, держал огромный котёл, совершенно ничего не понимая, как вдруг услышал голос Му Гэшэна:

— Отпускай!

Старик:

— А?

Му Гэшэн:

— Говорят отпускай — значит отпускай!

Старик поспешно разжал руки. С грохотом глиняный горшок разбился вдребезги.

Тут же раздался ещё один глухой звук — Му Гэшэн, добившись своего, наконец не выдержал и без сознания рухнул на пол.

Когда Чай Шусинь, вне себя от ужаса, ворвался на кухню, он увидел такую картину: разбитый вдребезги горшок, растерянного старика и истекающего кровью Му Гэшэна. Тот, даже теряя сознание, успел воскликнуть:

— Саньцзютянь! Это не я горшок разбил! Это он!

Как потом вспоминал Чжу Иньсяо, в тот день он, получив известие, спешно примчался с Куньлуня и чуть не остался без перьев. Чтобы удержать едва собранную душу Му Гэшэна, Чай Шусинь использовал небывалые лекарства. Тогда Второй брат возами вывозил из Башни Мираж древние свитки, перепробовал все мыслимые и немыслимые рецепты — не обошлось и в этот раз. Едва Чжу Иньсяо вошёл в городской храм, как брат с ходу спросил:

— Мне нужно перо Чжуцюэ.

Чжу Иньсяо взглянул на лицо его и не посмел ничего спросить. Он нашёл пустую комнату, и когда вышел, его человеческий облик уже наполовину облысел.

— Брат, этого хватит?

Чай Шусинь не ответил, взял перья и вернулся в комнату. Чжу Иньсяо, чувствуя неладное, метался в тревоге, как вдруг увидел, что Чай Шусинь снова вышел — в руках у него был меч.

Он замер.

Чай Шусинь протянул ему Шихун и тихо сказал:

— Это оставлю тебе на хранение.

Чжу Иньсяо помедлил, потом медленно принял меч.

Он знал, что Второй доверил Шихун Чай Шусиню, и понимал, что означала эта передача ему. Ракшаса — воплощение убийства. Если Четвёртого не удастся спасти, брат может потерять над собой контроль. Шихун ни в коем случае не должен попасть в руки обезумевшего демона.

Чай Шусинь помолчал, потом неожиданно заговорил:

— Если он не очнётся…

Он не договорил. Древний меч издал низкий гул.

Чай Шусинь словно очнулся ото сна, покачал головой:

— Я не сдержался.

И вернулся в комнату.

Чжу Иньсяо стоял во дворе. На оконной бумаге плясала тень Чай Шусиня, погружённого в дела. Он крепче прижал к себе меч, позволяя мыслям на миг унестись прочь.

«Великий Мо-цзы, как ты посмел оставить Шихун Ракшасе, — подумал он. — Оставил не орудие убийства, а, кажется, обруч зачарованный, черту, которую нельзя переступить».

Но кто сказал, что обруч сковывал только его брата?

Когда Му Гэшэн наконец открыл глаза, прошло несколько месяцев. Он очнулся вовремя: во дворе пожелтели листья гинкго. Они втроём поставили кресла под деревом, грелись на солнышке и слушали, как Чжу Иньсяо неторопливо рассказывает о том, что случилось за эти годы. Му Гэшэн был ещё не в себе, часто отвлекался, и к тому времени, как мысли возвращались, разговор уходил далеко в сторону. Тогда он, словно очнувшись, приподнимал бровь и спрашивал:

— Эй, на чём мы остановились?

Чай Шусинь больше не решался оставлять Му Гэшэна одного в храме. Он приносил табурет, садился под гинкго и что-то варил в котелке — то лекарство, то сладкую кашу. Если Чжу Иньсяо ошибался или что-то забывал, он вставлял свои замечания.

Однажды в котелке у Чай Шусиня варилось не лекарство и не каша. Он разлил содержимое по фарфоровым пиалам. Му Гэшэн попробовал и вытаращил глаза:

— Ох ты ж!..

Он чуть не выронил чашку.

— Это чай из гинкго?

Он тут же повернулся к Чай Шусиню:

— Это Второй научил тебя его готовить?

Чай Шусинь хотел подложить ему мягкую салфетку, но замер и слегка кивнул.

Му Гэшэн сразу оживился и начал донимать Чжу Иньсяо рассказами о том, как в детстве мучил гинкго. Чжу Иньсяо, вспомнив своё печальное детство в Обители, когда он был пёстрым цыплёнком, а Му Гэшэн каждый день изобретал всё новые способы его донимать, помрачнел и вскоре сбежал под благовидным предлогом.

Когда юноша вышел за ворота, Му Гэшэн услышал, как скрипнула дверь, и медленно откинулся на спинку кресла.

Он смотрел, как падают жёлтые листья, и, казалось, начал дремать. Прикрыв глаза, он, словно старый дед, тихонько затянул:

«…Вмиг опустели столы и бокалы,

Повозкой — на восток, верхом — на запад.

Где ночевать ему этой ночью —

Даже во сне не сыскать…»

Он допел только до половины и вдруг замолк. Чай Шусинь поднял глаза.

Му Гэшэн смотрел в чашку с чаем застывшим взглядом.

Если считать по-настоящему, то времени, проведённого вместе, у них было и много, и мало. Достаточно, чтобы умереть и воскреснуть, и снова умереть. Чай Шусинь видел, как человек перед ним закрывал глаза в покое несчётное число раз — казалось, смерть для него была просто поводом хорошо выспаться. Но по-настоящему живого, полного жизни Му Гэшэна он знал всего несколько лет.

Как сейчас.

Му Гэшэн держал чашку с чаем, и на лице его было выражение, которого Чай Шусинь никогда прежде не видел.

Он сказал:

— Саньцзютянь. Я соскучился по Второму.

Может быть, тогда он только очнулся ото сна, душа ещё не вся вернулась, и сознание собственной личности было смутным. Он был и мёртвым юношей, и стариком, и пожилым младшим, и растерянным старшим. Маленький командующий Му не был бессмертным, а Тяньсуань-цзы в этой жизни стремился быть обычным человеком. И вот обычный человек, стоящий перед лицом неудержимого потока времени, на мгновение стал уязвимым, как ребёнок.

Но это случилось только однажды. Потом здоровье Му Гэшэна пошло на поправку, и Чай Шусинь повёл его на могилу командующего Му.

Тот присел на корточки, похлопал по надгробию и сказал:

— Старик, реки тихие, небо ясное. Можешь быть спокоен. Генерал, отдыхай. Спи на этих прекрасных горах и реках.

А того родственника из семьи Яо, который приходил жаловаться, Му Гэшэн, с его ещё не вполне окрепшей памятью, давно забыл. Потом, когда он забирал У Бию из детского сада, ему вдруг вспомнилось то происшествие. Вернувшись домой, он спросил:

— Саньцзютянь, что это за история с тем, что ты в своё время добровольно ушёл из семьи Яо?

Чай Шусинь молча разгладил газету и поднял её повыше, закрывая лицо.

Каждое движение великого господина Чай было полно желания уйти от ответа. Му Гэшэн развеселился. В густой печати газеты, казалось, буквы складывались в: «Раз ты забыл, зачем опять вспоминать?»

На самом деле Му Гэшэн чувствовал, что ему не пристало вмешиваться — это касалось семьи Яо и личной жизни Чай Шусиня. Питающийся за чужой счёт должен знать своё место, а он, Му Гэшэн, чувствовал, что знает. К тому же, сколько лет прошло, старые дела забыты. Они не супружеская чета, которой для остроты ощущений нужны ссоры. Он уже умирал, они прошли через войны и дожили до мира и процветания. Чего тут не понять?

Но он же бездельничал!

В прошлом в Обители Гинкго все знали: когда этот сорвиголова начинал скучать, всем приходилось туго.

С тех пор Му Гэшэн пристрастился к телевизору, включал его на полную громкость. Чай Шусинь, где бы ни был, слышал нелепые диалоги из любовных и мелодраматических сериалов:

— Цзывэй! Почему ты скрывала от меня?!

— Эркан, я не нарочно!

— Так в чём же дело?

— Я не хочу говорить, не заставляй меня!

Великий господин Чай терпел, терпел, терпел, а когда терпение кончалось, брал Шихун и отправлялся в Фэнду. У Десяти Владык Преисподней от этого участились позывы в туалет.

Когда Ракшаса каждый день стал наведываться в Фэнду, в семье У началось светопреставление. В конце концов они решили послать главу семьи для переговоров. Так У Бию, отучившийся три года в подготовительной группе, пришёл со своим маленьким рюкзачком. Едва войдя во двор, он сразу полез отнимать у Му Гэшэна пульт:

— Ты всё ещё это смотришь? Какая безвкусица!

Му Гэшэн как раз наслаждался, щëлкая семечки. Он за это время прошёлся от Цюнъяо до тайваньских и корейских драм, от «Золотой династии» до «Хуаньчжу гэгэ» — всё пересмотрел. А У Бию в два счёта переключил канал, и из динамиков полилась стандартная речь профессионального перевода:

— …В запутанных делах современного общества нет неразрешимых загадок, если они созданы человеком…

Му Гэшэн:

— О, а это что за штука?

Когда Чай Шусинь вечером вернулся домой, он увидел, что Му Гэшэн и У Бию устроили во дворе целое представление. На столе посреди двора, словно на сцене, стоял Му Гэшэн, приняв героическую позу:

— «С небес громыхнуло — явился я!»

Он прочистил горло и начал представление. Заметив входящего Чай Шусиня, громко провозгласил:

— «Текучая вода не имеет формы, блуждающий ветер не оставляет следа, любое расследование зависит от сердца. В деле о выходе Линшу-цзы из семьи Яо, единственный, кто проник в суть вещей, — это внешне похожий на ребёнка, но умом превосходящий обычных людей — великий детектив Конан!»

Он вошёл в раж, и вся его тирада закончилась громогласным:

— «Истина всегда одна!»

Чай Шусинь: «…»

Хуан Ню высунул голову из сторожки и шёпотом спросил:

— Лоча-цзы, и что вы в нём нашли?

— Он очень хорош. — Чай Шусинь был краток. Он засучил рукава, взмахнул Шихуном, рассекая пространство, и швырнул отплясывающего под столом У Бию в образовавшуюся трещину.

После этого Му Гэшэна прорвало. Чай Шусинь возвращался домой, как в лотерею играл: вчера были «Новости детского сада в Касукабе — выяснилось, что великий господин Чай вышел из семьи Яо!», завтра — «Великий господин Чай вышел из семьи Яо: какие тайны скрываются за этим? Смотрите сегодня в программе „Приближаясь к науке“». Словно десенсибилизация, каждый день что-то новое. Чай Шусинь уже почти привык. За все десятилетия своей жизни он столько анимационных диалогов не выучил. Однажды, едва переступив порог, Му Гэшэн поднял руку, как ученик, желающий ответить, а Чай Шусинь тут же подхватил:

— Тига превращается!

Шедший следом Чжу Иньсяо споткнулся о порог.

В ту ночь Му Гэшэн составил гексаграмму.

Монет Горного Духа не хватало, а искусство Тяньсуань-цзы требовало больших усилий, поэтому он только поверхностно прикоснулся к судьбе клана Яо. Внутренние распри семьи Чай были не в его власти, но он мог хотя бы примерно вычислить судьбу на ближайшие годы.

С чего начать? Му Гэшэн подбросил монету, размышляя. Он начал гадать по тому самому господину, что приходил жаловаться. И едва начав, оборвал нить судьбы.

Ясный знак: этому человеку осталось недолго.

Му Гэшэн вдруг вспомнил свой разговор с наставником в Обители Гинкго.

Посмотрел на гексаграмму — она ясно гласила: «Такой-то умер от ярости, насланной Тяньсуань-цзы, жизненный срок исчерпан».

Ага!

Му Гэшэн тут же развеселился, пошёл в комнату Чай Шусиня, нашёл бумагу и ручку, сел на пол и принялся строчить. Когда Чай Шусинь позвал его ужинать, он спросил:

— Что пишешь?

— А, Саньцзютянь, иди сюда! Смотри! — Му Гэшэн, перепачканный тушью, радостно протянул ему исписанные листы. — Это плод моих долгих просмотров телевизора! Ну как?

Чай Шусинь взял. Действительно, всё в одном флаконе — за время, проведённое перед экраном, Му Гэшэн пересмотрел столько любовных драм и мультфильмов, что написал для того старика из семьи Яо душераздирающую историю его оставшейся жизни. Там было и то, что он на самом деле внебрачный сын какого-то дяди, и запретная любовь в богатой семье, и приход к власти, и раздел наследства. Чай Шусинь внимательно прочитал и сначала спросил:

— Что значит «убежать с ребёнком в животе»? И что такое «крематорий»?

— Этого ты не знаешь, — с важным видом ответил Му Гэшэн. — Я специально погадал: в ближайшие годы это будет в моде!

— Очень увлекательно, — кивнул Чай Шусинь. Он аккуратно сложил листы и сунул за пазуху. — Но нельзя.

— Почему нельзя? — возмутился Му Гэшэн. — Саньцзютянь, ты зачем чужие вещи забираешь?

Чай Шусинь медленно пошёл на кухню, за ним с воплями бежал Му Гэшэн:

— Саньцзютянь! Отдай!

— Нельзя, значит, нельзя.

— Эй, ты сколько себя помнишь, а ведёшь себя как ребёнок?

— Это ты смотришь мультфильмы и мелодрамы. Ты ребёнок.

— Ты передёргиваешь!

— Это называется аргументацией.

Му Гэшэн не мог отобрать, поэтому закатил сцену:

— Ты бессердечный, ты бессовестный, ты нелогичный!

— Из какого это телесериала? — вздохнул Чай Шусинь. — А ещё говоришь, что не ребёнок.

Они переругивались в галерее. Чжу Иньсяо в доме уже умирал с голоду, слушая их перебранку, и вздохнул:

— Ну и о чём они опять?

Хуан Ню тоже вздохнул:

— Всё о том же старике из семьи Яо, который приходил жаловаться.

— Надо же, смелые какие, — с уважением заметил Чжу Иньсяо. — Я сколько лет не видел, чтобы мой брат так с кем-то ссорился. Ой, а это что за звук? Чего это они подрались? У Четвёртого сейчас здоровье — рукой пошевелит, брат от страха помрёт.

Хуан Ню, слишком голодный, чтобы отвечать, забыл сказать Чжу Иньсяо, что грохот посуды, который тот слышал, был не от ссоры Тяньсуань-цзы и Ракшасы. Это из другой комнаты доносилось: Му Гэшэн целый день и ночь не выключал телевизор, гоняя мелодрамы.

Пожалейте его, городскому богу тоже за электричество платить надо.

---

В конце концов Чай Шусинь не выдержал и сказал только:

— Ты там упомянул одного его дядю. Что у того есть жена, с детства неразлучные.

Улики было мало, Му Гэшэн долго вспоминал и соображал, о ком речь, прежде чем понял. По родственным связям Чай Шусинь как раз приходился этому старику… кем-то типа того?

— Вот это да. — Му Гэшэн почесал щёку. — Саньцзютянь, ты обиделся? Извини.

Он написал об этом только одну строчку, имени и происхождения той самой «любви с детства» даже не упомянул.

— Может, переделать? Тебе какие девушки нравятся?

— Не надо переделывать. — сказал Чай Шусинь.

— А? — не понял Му Гэшэн. — Ты не сердишься?

— Я не сержусь.

— Ну и хорошо. — Му Гэшэн успокоился. — Тогда отдай, я долго писал.

Чай Шусинь посмотрел на него и очень серьёзно произнёс два слова:

— Не отдам.

Му Гэшэн: «…»

Делать нечего, пришлось писать заново. Подумав, он убрал те места, где упоминал Чай Шусиня. На следующий же день он отправил готовый текст в семью Чай. Не прошло и двух дней, как старый господин Чай отправился на Путь Перерождения. У Бию, навьюченный маленьким рюкзачком, стоял на Пути Инь-Ян, кипя от злости:

— У меня сегодня наконец-то рисование, а меня заставили старого хрыча провожать!

Что касается той первой рукописи, куда Чай Шусинь её дел, Му Гэшэн не знал. Но он помнил эту историю. В ту ночь, когда они наконец объяснились, он, лёжа на подушке, вдруг прозрел:

— Неразлучные с детства! Так вот оно что!

И чуть не умер от смеха. Он выдохнул в ухо Чай Шусиня:

— Великий господин Чай, ну и хитрец же вы.

Он засмеялся, вздохнул:

— Знаешь, что я понял, пересмотрев столько мелодрам?

Чай Шусинь, едва владея собой, с трудом выудил из сознания крупицу ясности:

— …Что?

Му Гэшэн потянулся к нему, целуя:

— Жизнь — мимолетна, весенняя ночь стоит тысячи золотых. Надо уметь разговаривать.

http://bllate.org/book/14754/1613792