Готовый перевод Criminal Investigation Files / Материалы уголовных расследований: Глава 142

Глава 142

— Тан Шань, после урока зайди ко мне в кабинет с тетрадями!

Когда урок закончился, Чжан Дунмэй по привычке задержала учеников. И только когда до следующего занятия оставалось две минуты и учительница китайского пришла заранее, она сказала это.

Во время внеклассного занятия после двух уроков китайского хрупкая Тан Шань несла к зданию учительской толстую стопку тетрадей.

По дороге она встретила учителя английского. Пожилой мужчина вежливо отступил в сторону, освобождая ей проход:

— Тан Шань, опять несёшь тетради учительнице Чжан?

Тан Шань кивнула:

— Да, спасибо, учитель Ван.

— Эх, ваша математика… Каждый день столько заданий, столько тетрадей. Тяжело тебе, как старосте класса.

Сказав это, пожилой учитель покачал головой, в голосе прозвучало что-то беспомощное. Учительница Чжан была знаменита тем, что задавала много. Каждый день Тан Шань видели несущей в кабинет стопки тетрадей, иногда ей приходилось ходить туда несколько раз. Математику делили на тетрадь А и тетрадь B, иногда добавлялись рабочие тетради и контрольные, и всё это доверху заставляло стол Чжан Дунмэй.

— Я староста класса, помогать учителю — моя обязанность, — ответила Тан Шань, прижимая к себе тетради.

Старик снова вздохнул. Он гадал, неужели девочка перед ним так и не уловила иронии в его словах.

Тан Шань отвернулась и, плотно сжав губы, продолжила идти к учительской.

Она знала, как остальные учителя относятся к Чжан Дунмэй.

Чжан Дунмэй удерживала успеваемость по математике за счёт потока упражнений, постоянно отбирая время у других предметов. Иногда, когда она сама не успевала проверить все тетради, она просила Тан Шань помочь.

Но Тан Шань всё равно поддерживала учительницу Чжан. Она верила, что та делает всё это ради их же блага.

Учителя тоже были людьми, у них тоже бывали плохие дни и дурное настроение. Хотя Чжан Дунмэй часто их била и ругала, преподавала она действительно блестяще. Многое из того, что другие педагоги не могли толком объяснить, у неё получалось разъяснить с первого раза. Поэтому остальные учителя математики нередко приходили к ней за советом, а открытые уроки Чжан Дунмэй почти всегда признавали образцовыми.

Как староста класса, Тан Шань чувствовала гордость, хотя все эти обязанности отнимали у неё много времени и сил, и работать ей приходилось больше, чем другим.

Часто она засиживалась допоздна, чтобы доделать все задания, а по утрам должна была приходить в школу раньше всех.

Когда Тан Шань дошла до учительской, оказалось, что учителя, похоже, ушли на совещание и в кабинете никого нет.

Тан Шань, хорошо знакомая с этим местом, быстро нашла рабочее место учительницы Чжан и положила на её стол толстую стопку тетрадей.

Уже собираясь повернуться и уйти, она вдруг, словно по наущению призрачной руки, опустила взгляд и заметила что-то в мусорном ведре.

Наклонившись, чтобы рассмотреть, она увидела, что там только обрывки бумаги, но эти клочки показались ей знакомыми. Не удержавшись, она присела на корточки и подняла один, на котором был написан иероглиф «祝».

Тан Шань вдруг поняла, что это такое. Задыхаясь, она вытащила листок повыше.

Вчера у учительницы Чжан был день рождения, и она специально приготовила для неё рисунок.

Последние несколько недель Тан Шань каждый день, закончив домашние задания, по чуть-чуть работала над этим рисунком. Она возилась с ним три недели, по некоторым вечерам засиживалась далеко за час ночи, а в пять утра уже вставала. Родителям было её жалко, но упрямая Тан Шань всё равно настаивала, что должна довести работу до конца.

Вчера она отдала рисунок учительнице Чжан вместе с тетрадями. Это была тщательно выполненная картинка с цветами и птицами. Птица вышла не слишком похожей, зато в неё она вложила всю душу.

Тогда учительница Чжан поблагодарила её, сказала, что рисунок ей очень нравится, и приняла его.

А теперь этот рисунок, в который она вложила столько сил, тихо лежал в мусорном ведре, вперемешку с остальной макулатурой.

По лицу Тан Шань градом текли слёзы. Плача, она вынула рисунок из мусорной корзины и изо всех сил старалась сложить разорванные кусочки. Чем дальше она его собирала, тем сильнее дрожали у неё руки. Лист был не только разорван, но и измят, а в нескольких местах на нём виднелись пятна, похожие на чай.

Тан Шань казалось, что разорвали не только её рисунок, но и сердце.

Она очень хотела перестать плакать, но слёзы её не слушались и лились без всякого удержу.

Она не плакала, когда Чжан Дунмэй её била, не плакала, когда засиживалась допоздна над домашними заданиями, не плакала и тогда, когда получала плохие результаты экзаменов. А сейчас плакала так, что ей становилось трудно дышать.

Снаружи донёсся голос Чжан Дунмэй, разговаривавшей с кем-то.

— Сейчас ученики совсем не понимают, как тяжело жить. Вчера у меня был день рождения, а я получила только стопку купонов на торты. Знаешь, что подарила мне моя староста? Всего лишь рисунок, да ещё фазан на нём как воробей выглядит. Повесить дома стыдно.

— Эх, учительница Чжан, вам надо выражаться яснее. Мы столько работаем, мы же это заслужили. Вот я чуть-чуть намекнула, и несколько родителей сразу подарочные карты принесли…

— У меня в классе тоже есть богатые ученики, но что-то в последнее время тихо. Похоже, придётся навестить их семьи…

— Тс-с, потише. Учебная часть в последнее время опять всё проверяет.

— Чего ты боишься? Не видела, какая у жены завуча новая сумка? Да она, наверное, стоит её годовую зарплату.

Тан Шань больше не хотела их слушать. Она зажала рот рукой, боясь, что Чжан Дунмэй услышит её всхлипы или увидит её саму. К счастью, учителя так и не вошли внутрь: постояли у двери и вскоре ушли.

Сжимая в руках изорванный лист, Тан Шань в слезах выбежала из учительской…

И только тогда она поняла, какими лицемерными бывают люди. Те, кто улыбается и говорит «спасибо», могут на самом деле вовсе не любить тебя.

На завершающем этапе раздельных допросов Сун Вэнь с группой пригласили Тан Шань, имя которой чаще всего всплывало в предыдущих показаниях. Девушка, опустив голову, вошла в комнату и с напряжённым видом села на табурет напротив троих.

Вечер всё сгущался. За окном стояла кромешная тьма, а шум на улице, где собиралось всё больше людей, становился всё громче.

Сун Вэнь не стал тянуть и сразу перешёл к делу:

— На прошлом допросе вы нам солгали, верно?

Услышав это, Тан Шань крепко сжала руки.

— Я… я не…

Собственных слов она уже не слышала, отвечала почти на автомате.

— Ваши одноклассники всё рассказали. Мы нашли телефон Цянь Цзяна и знаем, что именно вы организовали сегодняшнюю встречу, — Сун Вэнь говорил предельно прямо.

Тан Шань опустила голову и промолчала. На фоне такого количества показаний её отрицания звучали беспомощно. Она понимала, что теперь главным подозреваемым считали её.

— Чжан Дунмэй занимала у вас деньги?

— Да… тридцать тысяч юаней. Я недолго работаю, это почти все мои сбережения, — прошептала Тан Шань.

— Она шантажировала вас?

Тан Шань покачала головой:

— Она никогда меня не шантажировала.

И добавила:

— Наверное, потому что я не оставляла ей никаких улик, которыми она могла бы прижать меня. И ещё потому, что, когда она сказала, что ей срочно нужны деньги, я одна сама вызвалась одолжить.

— Зачем вы организовали эту встречу сегодня? — продолжил Сун Вэнь.

— Полмесяца назад мама слегла с воспалением почек, её пришлось положить в больницу. Я хотела, чтобы учительница Чжан вернула деньги. Я попросила её, но она всё отговаривалась, совсем не так, как тогда, когда просила занять…

Тихим голосом Тан Шань сказала:

— Чжан Дунмэй часто просила меня помочь ей отметиться, включить или выключить компьютер и так далее. Поэтому я знала её обычный пароль. Однажды, проходя мимо её стола, я мельком увидела кусок переписки: она обсуждала, как занять деньги через интернет. Тогда я заподозрила, что она занимала деньги не только у меня. Я… я просто боялась, что у неё слишком много долгов и она не сможет мне вернуть. Поэтому… поэтому однажды, когда её не было, а телефон лежал на столе, я его посмотрела. Я узнала, что эта женщина всё это время шантажировала своих учеников. Я связалась с несколькими одноклассниками, которых хорошо знала, и поговорила с ними по очереди. Сначала я только хотела, чтобы мы объединились и вместе потребовали у учительницы Чжан вернуть деньги, но потом поняла, что она может уже быть не в состоянии расплатиться. Мы должны были наказать эту женщину…

Её объяснение звучало вполне разумно. Сун Вэнь задал главный вопрос:

— У нас уже есть свидетель, который утверждает, что вы с Чжан Дунмэй ссорились на крыше.

Тан Шань почувствовала себя виноватой и, запинаясь, ответила:

— Мы… у нас действительно были разногласия… но… это потому что…

— Из-за чего? Вы были любимой ученицей Чжан Дунмэй, а теперь её коллегой. Почему вы на неё донесли?

От слова «донесли» лицо Тан Шань побледнело. Полиция знала больше, чем она рассчитывала.

— Я была самой послушной ученицей Чжан Дунмэй. Ещё со школы она доверяла мне больше всех… Но это доверие держалось на том… на том, что я выполняла для неё всякие поручения и докладывала ей обстановку в классе. Я не раз предавала одноклассников, чувствовала себя предательницей, поэтому у меня в классе не было друзей…

Из рассказа Тан Шань становилось ясно, что она сожалеет о своём поведении. Ученики средней школы ещё не вступили по-настоящему в взрослую жизнь и по идее должны верить в то, что люди по природе добры. Но её собственная учительница втянула её в роль «предательницы» среди одноклассников, и это стало для девочки тяжёлым психологическим грузом.

— В отличие от других я была ближе всех к жизни Чжан Дунмэй. Иногда даже ходила к ней домой за вещами. Я знала, что она разводится с мужем, и когда дома у неё было плохое настроение, она срывалась на классе и на учениках. Я всегда думала, что, будучи три года старостой класса и старостой по предмету, несу куда больше ответственности, чем обычный староста. Несмотря на все наказания с её стороны, я всё равно верила, что она хочет нам добра. Хотя бы… хотя бы ко мне она относилась по-особенному. Люди ведь не камни… Именно это особенное чувство и держало меня…

Тан Шань на миг облизнула губы, её голос задрожал, словно она сейчас заплачет:

— Когда мы заканчивали девятый класс, как раз пришёлся день рождения Чжан Дунмэй. Я нарисовала для неё картинку. Хоть она и была довольно детской, зато от души. Я отдала рисунок учительнице Чжан, она сказала «спасибо», была очень растрогана. Но… вскоре после этого, когда я в очередной раз приносила тетради, я увидела свой рисунок смятым в комок в её мусорной корзине. Всю дорогу обратно в класс я проплакала.

Даже сейчас Тан Шань могла вспомнить то ощущение, будто у неё на части разрывали сердце.

Тогда же она подслушала разговор учителей. Десять лет назад контроль за поведением педагогов был не таким строгим, как теперь, и дарить учителям подарки считалось обычным делом.

С того дня, как она услышала те слова, она начала сомневаться и в себе, и в своих отношениях с Чжан Дунмэй.

— После выпуска, когда остальные одноклассники держались от неё подальше, я из-за семейных обстоятельств сдала экзамены на учительскую квалификацию и пришла работать сюда. Я думала, что раз мы теперь коллеги, то будем на равных. Но с первого же дня Чжан Дунмэй продолжала видеть во мне ученицу…

— Она относилась ко мне как к ещё не «по-настоящему» выпустившейся школьнице, бесконечно что-то требовала, посылала меня за посылками, заставляла проверять за неё тетради, подменять её на дежурствах.

Тан Шань опустила голову ещё ниже, будто хотела провалиться сквозь землю.

— У меня… у меня мягкий характер. Я не умею отказывать ей в лицо. Каждый раз, настраиваясь, что больше не стану выполнять её поручения, в следующий раз всё равно соглашалась. Я… я ненавидела себя за это…

— Я правда люблю свою работу и действительно забочусь о своих учениках, хочу, чтобы они становились лучше. Я помогаю детям из бедных семей, покупаю им торты и сладости. Я помню, кто что любит, помню их дни рождения и в этот день пишу для них особые комментарии. Я разговариваю с теми, кто страдает депрессией, надеюсь, что они выберутся из тьмы.

— …Но иногда я теряюсь. Словно я служу этим детям, стараюсь им угодить, а взамен не получаю от них такой же любви…

— Я отобрала телефон у ученика, который не слушал на уроке, а в ответ меня прилюдно отчитали и обозвали сующей нос не в своё дело. Я показывала детям хорошие образцы сочинений, а родители пожаловались школе, что я выхожу за рамки программы. Другие учителя считали меня удобной для травли, забирали мои часы, а за моей спиной говорили ученикам, что если не успевают, домашнее задание по моему предмету можно не делать. Но почему тогда у Чжан Дунмэй всё цветёт и пахнет? На её уроках всегда битком. На собеседовании меня взяли только потому, что я была её ученицей. Значит, способ Чжан Дунмэй правильный? Обществу, школе и родителям нужны только такие учителя, как она?

В этот момент Тан Шань подняла голову. На лице отразилось смятение, о котором она никогда ни с кем не говорила. Её большие глаза были полны неуверенности.

Она не понимала, чем хороший учитель отличается от плохого.

Казалось, всё зависит только от совести человека.

— Я чувствовала, что всё это неправильно. Я хотела уйти от Чжан Дунмэй, поэтому и пошла в управление образования, чтобы на неё пожаловаться.

Так Тан Шань объяснила, зачем донесла на Чжан Дунмэй.

— Я хотела вернуть свою жизнь в нормальное русло, заставить эту женщину ответить за то, что она сделала, доказать, что она не хороший учитель. Но я не ожидала, что после того, как у неё отняли доход от дополнительных занятий, она начнёт ещё агрессивнее вымогать…

В голосе Тан Шань звучала горечь. Она не предполагала, что всё обернётся такой цепной реакцией.

— Мы поссорились на крыше, и она действительно пыталась меня схватить. В тот момент я толкнула её, повалив на крышу, и ушла с сумкой. Когда я уходила, она точно была жива…

Говоря это, Тан Шань слегка качнулась, словно её тело само противилось воспоминанию о том трупе.

Когда-то она была ученицей, а потом сама стала учительницей. Эта смена роли сделала её отношения с Чжан Дунмэй запутанными и трудными, а размышления о правоте и вине между учителем и ученицей часто мучили её душу.

Сун Вэнь посмотрел на молодую женщину, сидевшую перед ним:

— Есть ли хоть что-нибудь, что может доказать, что в момент, когда вы уходили, Чжан Дунмэй была ещё жива и что потом она либо сама спрыгнула, либо её столкнул кто-то другой?

— Я… я не могу этого доказать… но… — Тан Шань покачала головой.

Она повернула голову к Чэн Мо, будто ища защиты:

— Отец Чэн, я правда этого не делала, вы должны мне верить…

Она так нервничала, что вцепилась пальцами в бока синего платья, смяв ткань в кошмарную гармошку.

Ей казалось, будто это она сама висит на краю крыши: стоит разжать пальцы, и она сорвётся вниз и разобьётся на куски. Пальцы соскальзывают с перил, она вот-вот упадёт. Она отчаянно пыталась за что-нибудь ухватиться…

Чэн Мо наконец заговорил:

— Учитель Тан, вы ведь говорили, что сильно выпили. Может быть, вы неправильно всё помните?

На первый взгляд это будто бы подбрасывало Тан Шань оправдание, но на деле только закрепляло за ней роль убийцы. Получалось, что теперь даже Отец Чэн встал против неё.

— Я… я не знаю, это правда не я… — глаза Тан Шань покраснели, губы разомкнулись, но она так и не смогла вымолвить ни слова в своё оправдание, только снова и снова повторяла: — Я… я не убивала её…

Сун Вэнь заметил:

— Учитель Тан, когда вы нам лгали, вы выглядели вовсе не такой жалкой, как сейчас.

Если вспомнить и последующую перепалку с Чжан Дунмэй на крыше, она должна была чувствовать триумф. Как бы ни складывались их отношения в прошлом, сегодня ночью она полностью прижала Чжан Дунмэй, унизила её и взяла своё.

— Значит, именно вы сегодня ночью убили свою учительницу Чжан Дунмэй? — Сун Вэнь задал заключительный вопрос.

Стоило Тан Шань признаться, и всё, что произошло этим вечером, получило бы развязку.

Тан Шань чувствовала себя мальчиком из сказки про того, кто всё время кричал про волков. Она столько врала раньше, что теперь, когда наконец говорила правду, ей уже никто не верил. Она и сама уже не могла с уверенностью сказать, не столкнула ли, будучи пьяной, Чжан Дунмэй с крыши.

Она помнила только ненависть к этой женщине. Она толкала её, дёргала за волосы и тогда не чувствовала ни малейшей вины, только удовлетворение.

Это было то, что ей всегда хотелось сделать. Своим хрупким телом она прижала Чжан Дунмэй к ограждению и смотрела, как та сопротивляется…

А потом… что было дальше?

Тан Шань почувствовала, как в памяти образуется провал.

Лу Сыюй холодно посмотрел на сидевшую перед ним Тан Шань. Закончил делать записи, на миг задумался и спросил:

— Вы подсознательно боитесь сами стать таким же учителем, как Чжан Дунмэй?

Этот страх мог быть не столько осязаемым, сколько абстрактным, психологическим. Тан Шань всегда была послушной ученицей, и путь её взросления прокладывали другие. Она боялась свою учительницу, почитала её, восхищалась ею, но сама Чжан Дунмэй разрушила эти отношения. Испытав разочарование, Тан Шань незаметно для себя изменила к ней отношение: прежнее восхищение стало оборачиваться ненавистью…

Почувствовав себя как на ладони, Тан Шань испугалась. По её лицу потекли слёзы, она воскликнула:

— Вы не понимаете… насколько сильно учитель может влиять на ученика, особенно на такую, как я, которая сама потом стала учителем…

Она всхлипывала:

— Иногда, когда я злюсь на своих учеников, когда не могу сдержаться, я невольно повторяю те же слова, что когда-то говорила нам Чжан Дунмэй. Незаметно для себя начинаю наказывать их её же методами. Я… я ненавижу себя за это…

Работа учителя очень напряжённая и изнурительная. Она ненавидела Чжан Дунмэй и вместе с тем ненавидела себя за то, что всегда её слушалась.

Тан Шань всё время старалась быть тем «хорошим» учителем, каким, как ей казалось, она должна быть. Но из-за её мягкого, слабохарактерного нрава ей становилось всё сложнее удерживаться в рамках этого идеала.

Влияние Чжан Дунмэй на неё оказалось слишком глубоким. Эти воздействия, эта тысяча дней и ночей уже запечатлелись у неё в костях и в крови.

Иногда она просто срывалась на своих учениках, выплёскивая на них собственные давние страдания.

Её ещё больше пугало то, что она обнаружила: те слова оказывались куда действеннее её мягких уговоров… Её собственные старания не могли заставить детей её слушаться, а методы Чжан Дунмэй могли…

Эти ученики смотрели на неё с перепуганными, растерянными лицами. Они послушно замолкали, опускали головы и начинали покоряться, превращаясь из шумных непослушных сорванцов в послушных ягнят.

Перед таким исходом она не знала, что ей делать.

Жалоба, наказание, ссора с Чжан Дунмэй на крыше: у неё оставались только эти крайние меры, чтобы доказать, что права именно она, а не Чжан Дунмэй.

Она протянула руку не только к тем плачущим детям, но и к той себе, что много лет назад тоже стояла в слезах.

Убить Чжан Дунмэй значило как будто ещё раз убить саму себя.

Теперь всплыл и мотив убийства.

Если она и правда убила свою учительницу, то этот поступок рождался из её внутренней борьбы и протеста. Это убийство становилось одновременно и саморефлексией, и самоуничтожением.

В её подсознании убийство Чжан Дунмэй означало расправу над собственной тёмной стороной, над своей несовершенной частью, окончательный разрыв связи с Чжан Дунмэй и избавление от её тени.

Лу Сыюй посмотрел на пять записанных показаний, складывая из них цельную картину правды.

Но всё равно что-то было не так.

Сун Вэнь продолжил допрос:

— Вы признаёте свою вину?

Тан Шань, плача, мотала головой и кричала:

— Я ненавижу её! Но это правда была не я, на этот раз я не вру…

От того, как она судорожно впивалась пальцами, казалось, ногти уже почти сорваны. Ей мерещилось, будто тело висит в воздухе, а затем тяжело падает с огромной высоты и оказывается рядом с трупом Чжан Дунмэй, а из-под неё без конца расползается кровь.

В этот момент в воздухе вдали вдруг раздалось глухое «бах», и за окном резко вспыхнул свет.

С улицы послышались радостные возгласы.

С их места было видно, как в тёмном небе распускается ослепительный фейерверк, рассыпая в воздухе бесчисленные искры.

Даже лицо Тан Шань, исчерченное дорожками слёз, менялось в переплетении света и тени.

Лу Сыюй посмотрел на часы. Они так увлеклись допросом, что совсем потеряли счёт времени: было уже девять вечера.

В небо один за другим взмывали новые залпы салюта, и грохот фейерверков, смешиваясь с радостными криками людей, прервал их допрос.

Сун Вэнь поднялся и сказал:

— Давайте сделаем перерыв. Фейерверк длится полчаса, продолжим после него.

http://bllate.org/book/14901/1583902