Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 57. Погребение усопших

В январе все еще было холодно, снег и лед под свинцовым небом еще не начали таять. Альбариньо Бахус стоял на кладбище, увязнув ногами в толстом слое снега и промерзлой земле, с букетом цветов в руках. 

Это кладбище, основанное в первой половине XX века, было просторным и ухоженным: белые надгробия и кресты ровными рядами возвышались над газоном, располагаясь на достаточном расстоянии друг от друга идеально прямыми линиями так, что чтобы между ними могла проехать газонокосилка. Но сейчас газон был укрыт глубоким снегом, а прах усопших навеки застыл в затвердевшей почве. 

На свежем надгробии перед ним был кратко подведен итог человеческой жизни, настолько просто и безмолвно, что прохожие вряд ли бы вообще обратили на него внимание.

Бланка Ареола 

1980–2016

До закрытия дела тело Ареолы хранилось в морге Бюро судмедэкспертизы. Ее родственников найти не удалось, и большинство считали, что даже в Мексике у нее никого не было, так что после завершения расследования ее похоронили за счет государства. Это была стандартная процедура, хотя налогоплательщики вряд ли обрадовались бы, узнав, что их деньги пошли на погребение серийной убийцы. 

Ее останки кремировали, и теперь они занимали крохотный уголок на этом переполненном кладбище. Судмедэксперт, занимавшийся делом о насильственной смерти Бланки Ареолы, доктор Бахус собственной персоной, стоял перед ее могилой, словно выражая дешевые соболезнования этому холодному надгробию. 

Альбариньо слегка наклонился, смахнул снег с камня и возложил перед невысокой плитой из искусственного мрамора букет цветов. Нежные лепестки с легким скрипом легли в пушистый снег. Затем он выпрямился, глядя на единственное яркое пятно на фоне унылого пейзажа: хрупкие лепестки цветов и белый, как кость, мрамор за ними. 

За спиной Альбариньо раздался хруст снега под сапогами. 

— Хотела сказать «Не удивлена, что встретила тебя здесь», — раздался за его спиной чей-то серьезный голос. — Но само по себе такое заявление уже кажется странным. 

Альбариньо обернулся и, как и ожидал, увидел Ольгу Молотову, укутавшуюся в теплую шапку, шарф и перчатки и напоминавшую вязаного шерстяного монстра.

— Привет, — после паузы добавила она, словно запоздало осознав необходимость приветствия. 

Эрсталь подавил раздраженный стон, съежившись на простынях. 

Это были его первые выходные после рождественских каникул, а все прошедшие дни были заполнены бесконечными переработками. Перед праздниками все пребывали в приподнятом настроении, и желание сотрудников поскорее уйти в рождественский отпуск значительно замедлило весь рабочий процесс. Теперь же их настигли последствия подобной безответственности. 

В пятницу они выиграли затянувшийся на три месяца процесс — громкое дело об убийстве, совершенном рок-звездой. Подозреваемого в итоге оправдали за недостатком доказательств, и о размерах шантажа и подкупа даже говорить не стоило. Эрсталь был уверен, что, по крайней мере, половина свидетелей защиты на процессе давала показания не по своей воле. 

Все это привело к тому, что накануне вечером его затащили на бессмысленное празднование этой победы, и теперь он мучился жуткой головной болью. Дело было не в алкоголе, ведь он, как обычно, не пил, но бесконечные пустые разговоры сами по себе оказались достаточным испытанием. А сейчас Эрсталь чувствовал, как холодный воздух обжигает его обнаженную кожу: накануне он вернулся слишком поздно и, войдя в дом, видимо, забыл включить отопление. В комнате царил леденящий холод. 

Он еще немного повалялся, уткнувшись лицом в подушку и размышляя, стоит ли встать и приготовить завтрак. И хотя будильник на тумбочке показывал, что уже давно пора это сделать, голода он все же не чувствовал. Холодильник снова опустел, если не считать чисто символических нескольких банок энергетиков. С тех пор, как Альбариньо перестал бывать у него, все быстро вернулось на круги своя. 

Единственным напоминанием о том, что тот вообще когда-то был в этом доме, стал предмет на его тумбочке — так и не распакованный рождественский подарок, завернутый в дурацкую праздничную голубую бумагу, казавшуюся совершенной безвкусицей, что, возможно, и было синонимом «рождественского стиля» как такового. 

После событий Сочельника Альбариньо не поехал к нему домой, и подарок так и остался лежать здесь, абсолютно чужеродный в этом лишенном малейшего намека на рождественское настроение доме. С наступлением января глупые блестки казались еще более нелепым, застрявшим в прошлом анахронизмом, инородным телом, вросшим в этот дом, но так и не ставшим его частью. 

Лежа в постели, Эрсталь какое-то время разглядывал коробочку, а затем протянул руку и взял ее: подарок оказался легким, а оберточная бумага шуршала при прикосновении, словно предрассветный ветер, скользящий по ветвям. Было невозможно угадать, что внутри. 

Впервые за эти дни он как следует рассмотрел подарок и заметил, что на голубой бумаге виднелись мелкие узоры, мерцающие на свету чуть слабее, чем сама обертка. Он прищурился и разглядел рисунок: 

Голубой дельфиниум. 

На мгновение ему захотелось улыбнуться той самой холодной ухмылкой, которой он обычно одаривал не слишком умных стажеров и чересчур глупых клиентов. В горле запершило, и он ощутил острое желание что-нибудь разорвать — это неутолимое чувство, всегда взрослевшее вместе с ним и таившееся обычно между его ребрами и позвоночником, зудящее словно от прикосновений крыльев бабочки. 

Но в итоге он ничего не сделал, лишь открыл ящик тумбочки. Там лежали две книги, прямо как на тех безжизненных промо-фото дизайнерских интерьеров, ведь личных вещей у Эрсталя было совсем мало. Так и бывает, когда человек живет в постоянной готовности к бегству. Он швырнул коробочку с дурацкими бледными лентами внутрь и захлопнул ящик. 

Последний намек на цвет в этой комнате был поглощен тьмой, словно луч света, не сумевший избежать черной дыры. Эрсталь вздохнул и прижал пальцы к вискам, пытаясь заглушить пульсирующую боль. 

— Думаю, я не должен игнорировать смерть человека, который едва не отправил меня на тот свет, — с подчеркнутой искренностью произнес Альбариньо. 

— Что-то я не видела, чтобы ты навещал могилу Боба Лэндона. Или, по-твоему, подставить тебя и отправить в тюрьму не равносильно «отправить на тот свет»? — фыркнула Ольга, и в морозном воздухе появилось белое облачко пара. Она уставилась на дешевую мраморную плиту и вдруг спросила. — Ты один, без Эрсталя. У вас что-то случилось? 

— Возникли… затруднения, — уклончиво признал Альбариньо. 

— А, «затруднения», — Ольга многозначительно кивнула, не отводя взгляда от надгробия. — Похожие на те, что были с твоими двумя сотнями бывших? 

Альбариньо рассмеялся:

— Ольга, ты так говоришь, будто я…

— Легкомысленный, — подхватила Ольга, весело подмигнув.

— Хотя я предпочел бы не описывать себя таким словом, — наконец пожал плечами Альбариньо, — но я не могу дать им то, чего они хотят, и в итоге мы расстаемся. Так было всегда.

Ольга повернулась к нему. Кончик ее носа покраснел от холода, но взгляд оставался пронзительно острым, большинство людей попятились бы под таким напором.

— А чего хочет он?

Альбариньо мягко улыбнулся и выдохнул:

—...Да так… пустяк.

— Пустяк для тебя? — не отступала Ольга, внезапно проявив необычную для нее настойчивость.

— Для большинства.

— Влюбленные всегда питают странные надежды. Например, я не знаю, надеялась ли Бланка Ареола, что брак с Роббом поможет ей получить грин-карту. Мы выяснили, что они были вместе пять лет, но почему-то так и не поженились. Что еще раз доказывает: то, что для большинства легко, для кого-то недосягаемо... А погоня за этим может привести к ужасным последствиям, — с легкостью рассудила Ольга.

Альбариньо смотрел на нее пару мгновений, прежде чем ответить:

— Ты привела довольно крайний пример.

— Потому что грань между крайностью и обыденностью весьма размыта. Жизнь полна неожиданностей, — сухо ответила она, хотя по ее тону казалось, что ее вообще ничто не способно удивить.

— Что-то случилось? —спросил Альбариньо. — Что-то на этой размытой грани?

Ольга слабо улыбнулась.

— Когда Джордж Робб совершил свою серию убийств, в Пенсильвании был убит мужчина средних лет, так называемое «седьмое дело». Если бы тогда следствие установило, что это не дело рук Робба, полиция стала бы искать подражателя среди тех, у кого были мотивы. Логично же. Мне тогда показался подозрительным один человек, младший брат жертвы. У них был конфликт из-за наследства... Мотив имелся. Но криминалисты быстро нашли волос Робба на месте преступления, и это стало железной уликой. Дальнейшее расследование прекратили.

— И что потом? — спросил Альбариньо. Многие, работавшие с уголовными делами, знали о деле Джорджа Робба из лекций, книг и документальной литературы. Но Альбариньо впервые слушал рассказ непосредственного участника тех событий.

Ольга усмехнулась:

— У меня есть приятель в Пенсильвании. После закрытия дела Робба я попросила его следить за ситуацией... И вчера он сообщил мне, что брат жертвы из седьмого дела был убит.

Она глубоко вдохнула и повернулась к Альбариньо.

— Местные копы полагают, что это ограбление, так как у него забрали деньги, часы и прочие ценности, — холодно сказала Ольга. — Его застрелили в переулке после ночной смены. Пуля в висок. Бах. Чисто и быстро.

— Действительно похоже на ограбление, — тихо ответил Альбариньо, уловив подтекст. И все же он был удивлен, что она завела этот разговор именно с ним.

— Верно, — улыбнулась Ольга. — Очень, очень похоже.

В дверь кабинета Лукаса Маккарда постучали.

Агент Маккард сидел за столом, изучая очередной бюрократический отчет. День в отделе выдался спокойным: никаких выездов или внезапных убийств — все шло по плану. Главная причина заключалась в том, что после дела Ареолы Маккард спешно уехал из Вестерленда, не сказав ни слова Барту Харди. Иначе он и его команда сейчас копались бы в тамошних делах.

Но дело Бланки Ареолы привнесло множество новых переменных, и теперь приходилось разбираться с последствиями. Жизнь — это череда неожиданностей, а планомерное течение событий и вовсе большая редкость.

Маккард знал это и потому сохранял спокойствие.

Другая неожиданность случилась, когда в день его отъезда Ольга Молотова решила проводить его в аэропорту. Точнее, она просто материализовалась в зале ожидания, хотя никто не сообщал ей, каким рейсом он улетает.

Впрочем, для Ольги это было в порядке вещей. Маккарду не раз приходилось объяснять журналистам, что профайлеры — не экстрасенсы. Но порой Ольга вела себя так, будто владела магией.

— И дальше что? — без предисловий и приветствия спросила она, стоя перед Маккардом и взлохматив себе волосы. Она произнесла это так прямолинейно, что прохожие обернулись на нее, будто она казалась более странной, чем рыдающая в обнимку парочка в другом конце зала.

— Почему ты спрашиваешь меня? Я не управляю ходом событий, — нахмурился Маккард.

— Разве нет? Что-то ты принижаешь себя, — пожала плечами Ольга, бросив на него многозначительный взгляд. — По крайней мере, ты вроде собирался поговорить с Бартом, но так и не поговорил.

Маккард вздохнул:

— Хотел, но не успел. Мне нужно срочно вернуться в Куантико... Дело Ареолы привлекло внимание, и они хотят услышать мою версию произошедшего. Учитывая связь со старыми делами Робба, они отнеслись к этому серьезно.

Ольга кивнула с пониманием и, как всегда, добавила колкости:

—  И теперь тебе нужно прикрыть свой зад.

—  Моя совесть чиста, — жестко подчеркнул Маккард.

—  Пока что, — улыбнулась Ольга, но на лице ее читалось «Я тебе не верю».

— Послушай, Молотова, — Маккард глубоко вздохнул. — Сейчас я должен вернуться, но, если после праздников будет время, я все же поговорю с Харди. И ты тоже подумай над моим предложением. Здешняя полиция явно не справляется. Если они хотят раскрыть дела Пианиста и Садовника, им понадобится помощь моего отдела. И... подумай над моими подозрениями. Альбариньо Бахус — убийца.

— Во время убийства Энтони Шарпа и Уильяма Брауна у доктора Бахуса было алиби, — парировала Ольга, уже предвидя его аргумент. 

— Алиби обеспечил ему бойфренд, который мог его покрывать, — покачал головой Маккард. — Мы оба знаем, что это ничего не значит. Люди совершают глупости ради любви, разве Бланка Ареола не явный тому пример? 

— Я по традиции не согласна с тобой, — улыбнулась Ольга. 

— Насчет укрывательства?

— Насчет любви, — легко ответила она. 

В итоге после рождественских каникул Маккард был слишком занят, чтобы найти время для разговора с офицером Харди или шефом полиции Вестерленда. Его отделу требовались новые кадры, а это означало бесконечные собеседования и проверки. Но теперь все было решено: новый агент наконец занял место, на котором никто не задерживался больше года с тех пор, как ушла Ольга. 

В дверь постучали, и в кабинет заглянул высокий молодой человек с огненно-рыжими кудрями. Агент Джон Гарсия недавно окончил академию ФБР. Пока что Маккард был доволен его результатами, и оставалось надеяться, что он продержится хотя бы год. 

— Шеф, — сказал Гарсия, с трудом сдерживая возбуждение, — полиция Нью-Йорка связалась с нами. Они обнаружили странное убийство и подозревают, что это… 

Маккард кивнул, аккуратно сложил документы на столе и поднялся. 

Он давно привык к такой жизни и понимал ее правила: затишье никогда не длится дольше нескольких часов. Убийцы не берут отпусков, и бдительность — их вечный удел. 

Ночной бар был пропитан густым табачным дымом и перегаром. Это место соответствовало вкусу Эрсталя: в отличие от тех, что выбирала Ольга, здесь не было оглушительной музыки, лишь относительно тихий фон. Но даже в такой атмосфере толпы искателей удовольствий оставались все такими же. 

И все же он пришел сюда не для этого, это противоречило его желаниям и предпочтениям. Эрсталь смотрел в наполовину опустевший бокал, в очередной раз сомневаясь в своем решении. 

И тут чья-то рука мягко легла ему на плечо. 

Обернувшись, он увидел прислонившуюся к стойке женщину с красивыми каштановыми волосами, по крайней мере, так казалось в тусклом свете, превращающем любые недостатки в загадочное очарование. Ее ногти были выкрашены в ярко-красный, словно кровь, только что вытекшая из грудной клетки мертвеца. 

Она улыбнулась ему с видом «ты мне интересен». Когда он был без своего устрашающе властного костюма-тройки, такое порой случалось. Ему никогда не нравилось подобное, но, возможно, это поможет скрасить скучный вечер. 

 — Я давно наблюдаю за тобой, — игриво сказала женщина, ее голос был выверенно сладким, как у тех, кто знает, как хорошо провести время в подобных местах. — Сидеть здесь в одиночестве, поглощая виски — слишком грустно, не находишь?

Он на мгновение задумался, а затем спокойно согласился: 

— Действительно. 

Было десять вечера, и Альбариньо сидел у камина. 

Его дом в отдалении от города был полностью укрыт снегом, и лишь расчищенная подъездная дорожка вела к шоссе. По прогнозам, снегопад должен был лишь усилиться, а температура опуститься, и до весны было еще далеко. 

На коленях у него лежал альбом для эскизов, не тот, что хранился в лесной хижине, со страницами, испачканными кровью, а другой. Большая часть листов была уже вырвана, а на оставшихся красовались дельфиниумы, проросшие из пустых глазниц черепа. 

Ветви цеплялись за кости, а его карандаш замер на хрупких лепестках, словно вдавленных в пустые глазницы смерти.  

Честно говоря, ранее Эрсталь никогда не выбрал бы подобное место для ночлега. Но после трех бокалов уже было возможно все.  

В этом и была суть подобных заведений: алкоголь притуплял разум, а красные женские губы смывали грехи. Именно это делало терпимыми прочие недостатки: дешевое постельное белье, жесткий матрас, запах хлорки. Женщина хихикала, горячая и нетерпеливая, ее волосы скользили по его коже. 

Но, к сожалению, этого было недостаточно. Ее тело было мягким и податливым, но не безжизненным, как у мертвеца; ее пальцы беспомощно цеплялись за простыню, но не в предсмертной агонии. Эрсталь смотрел на нее и вдруг осознал, что даже не спросил ее имени. Может, Мэри, а может, Энн — это не имело значения. 

Ее прерывистое дыхание смешивалось со смехом, таким же шаблонным, как и все остальное. 

В какой-то момент ему отчаянно захотелось сжать ее горло. Его пальцы ощущали влажную от пота кожу, под которой колотилось быстрое, как у олененка, сердце. Такое живое, такое хрупкое — его можно было разорвать одним движением. А она целовала его наивно, страстно и легкомысленно, ничего не подозревая. Ее помада размазалась по его губам, напоминая кровавый след. 

Эрсталь ощущал, как его душа парит где-то в воздухе. Он тонул в этом влажном тепле, но под его веками жили лишь две богини — Убийство и Смерть. В ее румянах и помаде он видел воображаемую кровь, а желание разрушения пульсировало на кончиках его пальцев, впиваясь в них огненными иглами. 

Он заставил себя убрать руку с ее шеи, перехватив за плечи и позволив ногтям впиться в кожу. 

Ее каштановые локоны растеклись вязкой рекой по жесткой простыне. В тусклом свете торшера ее голубые глаза казались серо-зелеными. 

Эрсталь поднял руку и прикрыл их ладонью. 

Альбариньо разглядывал карандашный набросок. Заштрихованные цветы казались слишком тусклыми, в его воображении они были куда ярче. Эскиз не нравился ему от начала и до конца, превратившись во что-то уродливое и неприемлемое. 

— Никуда не годится, — строго оценил он про себя. — Дизайн ни к черту. 

Он дернул лист, и в тишине раздался резкий звук рвущейся бумаги. Заснеженная земля была столь безмолвной, что даже часто забредавшие сюда койоты теперь не нарушали покоя. 

Скомкав страницу, он вдруг вспомнил, как много лет назад, 25 июля, его отец сидел у камина в их старом доме и делал то же самое. Эта параллель показалась ему забавной. Он ощущал острые уголки и текстуру бумаги, когда она сворачивалась в шар.

Письма и дневники его матери, наверное, ощущались так же. 

Альбариньо швырнул скомканный лист в огонь, наблюдая, как пламя превращает белизну в пепел. 

На кладбище Вестерленда смотритель в последний раз за день обходил территорию, пробираясь через подмерзающий снег. Его профессия постепенно уходила в прошлое, как и само кладбище, становившееся все теснее. 

Небо погрузилось во тьму, а надгробия и кресты по-прежнему стояли в снегу ровными, унылыми рядами. 

Внезапно луч фонаря выхватил из темноты что-то яркое и цветное, словно вспышка пламени. Это был букет на одной из свежих могил. Холод сохранял его свежесть, но цветы уже неизбежно начинали увядать.

Композиция была простой: в центре — бархатцы, напоминающие свежую кровь, а их золотистые лепестки обрамляли пуансеттии и георгины, нежные лепестки которых медленно погибали и сворачивались от холода, как запекшаяся на земле кровь.

http://bllate.org/book/14913/1429255