Готовый перевод Love at the First Thaw / Любовь при первой оттепели [❤️] ✅: Глава 31 Удерживающий - утратит

Утро первого дня второго года правления под девизом Гуанъю. Государь принимал новогодние поздравления в зале Ханьюань.

Всю ночь в Имперском дворце полыхали ритуальные костры, и вот на рассвете распахнулись Небесные врата. Послы «десяти тысяч государств» прибыли на аудиенцию. В час рассвета, под мерный стук водяных часов и пелену бескрайнего снега, восьмидесятилетний наставник наследного принца в сопровождении трех канцлеров Государственного совета возглавил процессию гражданских и военных чинов. Миновав ворота Даньфэн, они торжественно пересекли императорский мост, сжимая в руках костяные таблички-ху(1), и медленно взошли по «Драконьему пути» из белого яшмового камня(2) в зал Ханьюань(3), чтобы склонить колени и зачитать здравицу Императору.

Говорили, что текст нынешней здравицы составил сам Пэй Юньван (Пэй Дань). Изящество слога в ней сочеталось с имперской мощью. Сам он стоял во главе чиновников. По сравнению с престарелым наставником и двумя другими канцлерами он казался вызывающе молодым: резкие черты лица, статный силуэт, во всем облике — едва уловимый налет дерзости. Однако в его манерах и улыбке сквозила проницательность человека, давно привыкшего к вершинам власти.

Евнухи зачитывали ответы, ритуальные чиновники принимали подношения. Затем вереницей потянулись посланники со всех округов страны и иноземных земель. Сын Неба, восседавший на возвышении, был далек и недвижим, словно статуя Будды. Когда поздравления закончились, Император поднял чашу; зазвучала музыка, начались танцы, и пространство огласилось троекратным «Ваньсуй!»(4).

Фэнбин стоял на месте, которое должно было принадлежать Сян Чуну, посланнику из Лаочжоу, и вместе с безликой толпой опускался на колени.

Впервые с момента прибытия в столицу он увидел спутников Сян Чуна, с которыми провел в пути почти четыре месяца. Самый высокопоставленный из них, уездный начальник, совершал ритуалы рядом, но не проронил ни слова. Когда церемония завершилась и все начали расходиться, готовясь к вечернему пиру, Фэнбин заметил, как этот чиновник поспешно вернулся к своим — делегация из Лаочжоу насчитывала более сотни человек.

Фэнбин почувствовал, что те не желают с ним знаться. Это кольнуло его, но он не стал навязываться. Неужели они до сих пор считают его виновным в гибели Сян Чуна? Просто из-за воли Императора дело замяли, не дав ему хода.

А ведь от Лаочжоу до Чанъаня — четыре с половиной тысячи ли по горным тропам, через пыль и невзгоды; они делили тяготы пути. Сян Чун особенно заботился о хрупком Фэнбине: стоило раздобыть свежих припасов, как лучшие куски доставались ему, и слуги, видя это, были к нему предупредительны. Кто мог знать, что Сян Чун найдет смерть в диких горах, а убийца так и не будет найден? То, что теперь они чурались Фэнбина, было горькой, но закономерной правдой.

До вечернего пира посланникам не разрешалось покидать окрестности зала. Многие, зная о двусмысленном положении Фэнбина, не решались заговорить с ним. В шуме поздравлений Фэнбин был рад своему одиночеству. Чуньши, притащивший с собой огромный узел, вытащил из него грелки, благовония, горячую воду и мешочки с лакомствами. Несмотря на придирчивый досмотр при входе в дворец, все эти припасы оказались как нельзя кстати: в закутке одного из боковых залов Чуньши устроил хозяина с максимальным комфортом. Фэнбин не удержался и, шутливо ущипнув слугу за щеку, улыбнулся:

 — Что бы я без тебя делал!

Чуньши скорчил забавную рожицу и самодовольно хмыкнул.

В этот момент Фэнбин кожей почувствовал чужой взгляд. Обернувшись, он увидел Чэнь Цю, посланника из Хэчжунфу, который пристально наблюдал за ним. Фэнбин вздрогнул. Он давно не видел Чэнь Цю. Тот почти не изменился, только стал еще мрачнее. Встретившись с Фэнбином глазами, Чэнь Цю первым отвернулся.

Наконец настал час пира. Посланники, проголодавшиеся до полусмерти, по приглашению евнухов потянулись в зал. Вино разлито, яства расставлены, музыканты наготове — стоило Императору поднять костяные палочки, как Новый год официально начался во всем своем блеске.

Слуг в зал не пускали, они ждали снаружи. По сравнению с высокими помостами для родни Императора и канцлеров, место Фэнбина было неприметным — среди толпы незнакомых лиц, что его вполне устраивало. Он лишь надеялся тихо досидеть до конца торжества.

В разгаре пира, когда Государь уже удалился, а этикет стал чуть свободнее, чиновники начали шуметь. Евнухи стали вызывать посланников по именам, чтобы вручить им ответные дары Императора. Услышав «Ли Фэнбин из Лаочжоу», Фэнбин подобрался, оправил одежду и вышел вперед.

Шум в зале мгновенно стих. Имя «Ли Фэнбин» хранило в себе слишком много тайн. Кое-кто украдкой взглянул на Пэй Даня, сидевшего наверху, но канцлер, казалось, был увлечен беседой с соседом и даже не повернул головы. Пара, давным-давно расставшаяся подобно ласточкам, разлетающимся в разные стороны: один проходит внизу, другой пьет вино наверху. Чужие люди.

Евнух зачитал указ. Лаочжоу прислал дары, Император доволен; дарованы шелка, яшма и драгоценности. Фэнбин поклонился и принял указ. Маленький евнух открыл перед ним золоченый лаковый ларец, чтобы показать содержимое, прежде чем проводить обратно к месту.

— Что это за диковины? Кажется, они отличаются от наших. Внезапно раздался звонкий, дерзкий голос. Фэнбин обернулся: это был Чэнь Цю.

Теперь на лице Чэнь Цю играла совсем другая маска. Он вальяжно развалился на своем месте и вскинул брови, будто они с Фэнбином были старыми друзьями:

 — Господин Ли — человек непростой, и дары ему полагаются лучшие. Может, дадите нам полюбоваться?

Маленький евнух взглянул на старшего распорядителя, но тот не прервал церемонию. Евнух подошел к Чэнь Цю:

 — Глядите, господин. Сын Неба ко всем справедлив. Вот янтарная подушка для Хэчжунфу — любимая вещь Государя(5).

Придворные умели красиво говорить, но любопытство взяло верх. Вокруг ларца собрались посланники. Увидев лишь обычные ткани и камни, они разочарованно вздохнули.

Чэнь Цю, имитируя легкое опьянение, поднялся и кончиком веера небрежно подцепил одежды из шелка и парчи, делая вид, что тщательно их осматривает. Когда евнух хотел было помешать ему, Чэнь Цю выудил из ларца гранатово-красную женскую юбку-ру(6) и со смехом продемонстрировал её толпе:

 — Эта юбка, право слово, очень подошла бы господину Ли!

Те, кто пересекался с Фэнбином на постоялых дворах по пути в столицу, сразу вспомнили старую историю с женским платьем. Зал взорвался двусмысленными смешками. На самом деле в ларце были ткани разных фасонов, предназначавшиеся для всего округа Лаочжоу, и эта юбка лишь цветом напоминала ту, позорную... Но хмельную толпу уже было не остановить.

Ли Фэнбин стоял за спиной евнуха, не имея возможности вставить ни слова. Его лицо стало белее бумаги. Тысячи взглядов сковали его, как позорная колодка. Он поднял глаза и встретил взгляд Чэнь Цю — в нем плескалась неприкрытая насмешка.

Музыка не смолкала. Смех не утихал. Чиновники хихикали: кто-то смотрел на него с жалостью, кто-то с презрением. Маленький евнух в отчаянии искал поддержки у распорядителя — его руки, держащие ларец, дрожали от тяжести и страха. Но распорядитель молчал. Пока в зале сидят канцлеры, кто он такой, чтобы вмешиваться? И сияние золотых огней дворца, казалось, сосредоточилось на одной-единственной фигуре Фэнбина, тонкой и прямой, как стебель зеленого бамбука(7).

«Должен ли я что-то сказать?» — подумал он. Но слова Чэнь Цю не были вопросом.

— У господина Ли редкая грация, — взгляд Чэнь Цю скользнул по талиям танцовщиц в зале. — Наденьте её, примерьте. Уверен, вы будете краше любой женщины. Или господин Ли просто не хочет баловать нас, чужаков, таким зрелищем?

В зале кто-то охнул. Это было уже не просто издевательство — это была попытка окончательно растоптать человека. Чэнь Цю в упор смотрел на Фэнбина, и маска безразличия в его глазах медленно сменялась лютой, испепеляющей ненавистью.

Откуда в нем эта ненависть?

---

Примечания:

Заголовок главы «Чжи чжэ ши чжи» (执者失之 /Zhí zhě shī zhī) - «Кто цепляется — тот теряет» или «Удерживающий — утратит» является прямой цитатой из классического даосского канона «Дао Дэ Цзин» (Глава 29) Лао-цзы. Это название идеально обрамляет финал новогоднего пира, где каждый герой за что-то отчаянно цепляется — и рискует это потерять. Лао-цзы учил, что мир находится в постоянном движении. Как только ты пытаешься «схватить» что-то (власть, любовь, статус, месть) и удержать это силой, ты нарушаешь естественный ход вещей и в итоге теряешь то, за что боролся. Читатели в Китае мгновенно узнают цитату из Лао-цзы. Для них это сигнал, что в главе произойдет нечто, доказывающее тщетность человеческих усилий перед лицом судьбы. Если прошлая глава была о разочаровании, то эта — о последствиях попыток вернуть или защитить то, что уже разрушено.

(1)Костяные таблички-ху (笏 — hù) – это узкие, слегка изогнутые пластины, которые чиновники держали обеими руками перед лицом во время аудиенции. Зачем они нужны: 1. Практичность: На них записывали важные тезисы доклада или указания императора (своеобразный «блокнот»). 2. Этикет: Табличка служила «ширмой». Чиновнику запрещалось смотреть императору прямо в глаза — это считалось святотатством. Глядя на свою табличку, чиновник демонстрировал смирение. В тексте они «костяные» (из слоновой кости). В Китае материал ху строго регламентировался: у высших чинов (как Пэй Дань) они были из слоновой кости, у чинов пониже — из нефрита или бамбука.

(2)«Драконий путь» (龙尾道 — lóngwěidào) - дословно это переводится как «Путь драконьего хвоста». Это не просто лестница, а монументальные пологие пандусы, ведущие к главному залу дворца Дамин — Ханьюань. Они были выложены белым камнем и украшены резьбой. Пандусы извивались, напоминая хвост дракона. Когда сотни чиновников в ярких одеждах медленно поднимались по ним, со стороны казалось, что чешуя огромного дракона пришла в движение. Подняться по «Драконьему хвосту» означало приблизиться к «Голове дракона» — самому императору.

(3)Зал Ханьюань (含元殿 —hányuán diàn) - это был главный парадный зал дворца Дамин, символ мощи империи. Он стоял на высоком фундаменте (около 15 метров), поэтому подъем по «Драконьему пути» был долгим и утомительным — именно поэтому автор упоминает 80-летнего наставника, которому этот путь давался с трудом.

(4)«Ваньсуй» (万岁 — Wànsuì) – дословный перевод: «Десять тысяч лет» (подразумевается «десять тысяч лет жизни/долголетия»).В древнем Китае это было исключительное приветствие, которое полагалось только императору. Фраза выражала пожелание вечного правления и процветания династии. Почему именно «троекратное»? Ритуал требовал именно троекратного восклицания. Это не был просто крик невпопад — это была слаженная, оглушительная манифестация преданности:

Первый раз — признание императора господином Земли.

Второй раз — пожелание долголетия.

Третий раз — клятва в верности на вечные времена.

(5) Янтарная подушка (琥珀枕 — hǔpò zhěn). В древнем Китае подушки редко были мягкими. Их делали из фарфора, нефрита, дерева или, как в данном случае, из цельного куска янтаря. Считалось, что янтарь обладает «силой солнца», успокаивает нервы, улучшает кровообращение и помогает при головных болях. Янтарь (на кит. хупо) созвучен со словами, означающими «дух тигра». Это был символ власти и долголетия. Назвать вещь «любимым предметом Государя» — это высшая степень лести и признания заслуг региона (Хэчжунфу). Император как бы отдает частичку своего личного комфорта верному подданному. Зачем это говорит евнух? Маленький евнух пытается потушить конфликт, который раздувает Чэнь Цю. Когда Чэнь Цю начинает насмехаться над «скромными» дарами Фэнбина, евнух переключает внимание на самого Чэнь Цю. Он говорит: «Смотрите, какой ценный дар получил ваш регион! Император любит вас больше всех».

(6)Гранатовая юбка (石榴裙) - это болезненный триггер для Фэнбина. Чэнь Цю намеренно бьет в самое слабое место, чтобы унизить Фэнбина перед всей элитой империи.

(7)«Зеленый бамбук» - сравнение Фэнбина с бамбуком подчеркивает его стойкость. Бамбук может гнуться под ветром (унижениями), но он не ломается.

http://bllate.org/book/14953/1422750