Готовый перевод Holding on to my man / Держусь за своего мужчину [быстрая трансмиграция]: Глава 33: Главный герой книги собачьей крови. Часть 8

Выйдя из павильона, Фу Цзюньли потащил Гу Бая прямо в карету, чтобы ехать обратно в особняк. Всю дорогу от него так и веяло холодом.

За всё это время Гу Бай никогда не видел его в таком состоянии и невольно заинтересовался. Перемены в настроении босса были важным индикатором его продвижения в выполнении задания. Он привел мысли в порядок, поднял голову, посмотрел на него и тихо спросил:

— Что с тобой, брат Цзюньли? Ты выглядишь неважно…

Перед этими голубыми глазами, похожими на глаза Ляньчжи, Фу Цзюньли всегда был немного снисходительнее и добрее. Он увидел в них заботу и тревогу и почувствовал в душе что-то невыразимое.

— Со мной всё в порядке. Тот господин тебя чем-то обидел? — спросил он с мягкостью в голосе.

Гу Бай покачал головой:

— Нет, я знаю приличия и не огорчил того господина. Мы приятно беседовали…

— Ну и хорошо. Впредь, как увидишь того господина, держись от него подальше, будь почтителен и делай всё, чтобы уж точно не попасться ему под горячую руку… — с облегчением вздохнув, наставительно произнес Фу Цзюньли.

— Почему?

— Нет особой причины, просто не попадайся ему на глаза…

Фу Цзюньли не стал объяснять, но его выражение лица выглядело крайне мрачным, и даже в обычно холодных глазах промелькнула тень осторожности и страха.

Гу Бай, разумеется, знал, почему у него такое выражение лица. Причина заключалась не только в том, что тот человек являлся наследным принцем, но и в том, что в народе ходили слухи, будто нынешний наследный принц вел себя безрассудно и жестоко.

Когда-то один чиновник неосторожно прогневил его, так он, прямо на дворцовом собрании, на глазах у самого императора, живьем освежевал того чиновника.

Цзи Чанъинь изначально был сыном простой служанки, но сегодня занимал место наследного принца не благодаря милости императора, а благодаря своему жестокому и безрассудному нраву, а также благодаря способности держать в руках стотысячное войско государства Чу.

Одно дело — иметь в руках военную мощь. Император мог бы найти предлог, чтобы отобрать бинфу*. Но страшно было другое: даже без бинфу эти сто тысяч отважных воинов слушались бы только одного Цзи Чанъиня. Что это за способность?

П.п.: Бинфу — бирка, материальный символ власти над армией. Император владеет одной половиной, полководец — другой. Чтобы отдать приказ, их нужно соединить.

«Не зря он мой мужчина, всегда такой замечательный…» — мысленно похвалил Гу Бай.

Затем он отбросил свои мысли и покорно кивнул Фу Цзюньли, показывая, что понял.

Однако Фу Цзюньли так переживал за него… потому что уже был тронут им или продолжал видеть в нем лишь подобие Ляньчжи?

Подумав об этом, Гу Бай решил проверить, как далеко продвинулось его задание.

Он вдруг указал на веер в руке молодого человека, спросив:

— Брат Цзюньли, твой веер кажется особенным. Не дашь Юньси взглянуть на него?

Сам по себе веер не представлял особой ценности, особенным было происхождение веерной створки. Всё, что Фу Цзюньли постоянно носил с собой и не выпускал из рук, было связано с Жун Ляньчжи. Больше не было никаких причин.

Ляньчжи был пределом и основанием, на котором держался Фу Цзюньли. Если хотелось его проверить, нужно было ступать именно по этому основанию, лезть напролом.

И правда, как только речь зашла о сокровенном, лицо Фу Цзюньли изменилось. Он ни за что не позволил бы никому трогать вещи, оставленные его белым лотосом. Но, встретившись с глазами Гу Бая, такими похожими на глаза Ляньчжи, его взгляд затуманился, и каким-то наваждением он протянул веер вперед.

Гу Бай никак не ожидал, что тот согласится. Едва заметно поколебавшись, он раскрыл веер и принялся внимательно его рассматривать. Его взор упал на изысканную каллиграфическую надпись на створке: «Широким стал мой пояс, но не жалею об этом. Лишь из-за неё я худею и бледнею*».

П.п.: Строки из стихотворения «Бабочки, влюбленные в цветы» поэта Лю Юна.

Немного погодя он снова поднял голову.

— Брат Цзюньли, ты по кому-то тоскуешь? Интересно, что это за неземной красавец…

Фу Цзюньли не ответил, уставившись на веер. В его глазах отразилась мрачная, трудночитаемая тень. Было видно, что он погрузился в печальные воспоминания.

Увидев его таким, Гу Бай продолжил:

— Этого человека, должно быть, зовут Ляньчжи?

Фу Цзюньли: «…»

Фу Цзюньли тотчас поднял на него глаза.

— В первый раз, когда брат Цзюньли увидел меня, он назвал меня именно этим именем… У него такие же голубые глаза, как у Юньси? Брат Цзюньли так любит смотреть на мои глаза и предаваться воспоминаниям… Не расскажешь о нем?

Сказав это, Гу Бай взял с подноса чайные чашки, наполнил две, и с легкой улыбкой произнес:

— Юньси будет внимательно слушать…

Под плавные, как текущая вода, движения Гу Бая, разливающего чай, Фу Цзюньли почувствовал необыкновенную душевную теплоту. Легкий, улыбчивый вид юноши словно обладал способностью успокаивать и залечивать душевные раны.

Многолетние скорбные воспоминания годами теснились в его груди, и слова Гу Бая словно стали зажженным фитилем, который ворвался внутрь и взорвался каким-то хаосом, требовавшим выхода.

Фу Цзюньли отпил глоток чая и, словно с легким вздохом, медленно начал рассказывать:

— Его зовут Жун Ляньчжи. Хотя он из мира цветов и ив, он был элегантным и неземным красавцем. Мы встретились с ним восемь лет назад на озере в Янчжоу. То было самое счастливое время в моей жизни. Я и не знал, что существует человек, с которым можно быть настолько близким душой, говорить о чем угодно, пить вино и быть вместе до самой старости. Быть как цитра в руках, когда ничего не окружает, кроме покоя и благодати…

П.п.: «Из мира цветов и ив» — эвфемистическое описание публичных домов.

«Так Жун Ляньчжи из публичного дома?» — Гу Бай внутренне напрягся, навострил уши и сосредоточенно вслушался.

В сюжете об этом не упоминалось, Фу Цзюньли никогда не рассказывал первоначальному владельцу о Жун Ляньчжи. Ду Юньси узнал о том, что он всего лишь замена для белого лотоса, только когда тот самый белый лотос уже появился.

Если уж Жун Ляньчжи происходил родом из кварталов развлечений, то почему же этот человек всё равно называл Ду Юньси грязным презренным созданием?

В груди Гу Бая снова поднялось непонятное чувство первоначального владельца.

Но Фу Цзюньли погрузился в воспоминания:

— Тогда я хотел выкупить его и забрать домой, но хозяйка публичного дома оказалась столь жадной, что потребовала за него тысячу золотых, иначе бы не отпустила его со мной. В то время я ещё не принял дел в свои руки, а моя мать не пользовалась благосклонностью отца. Тысяча золотых была для меня непосильной суммой. Я не мог достать столько денег, и тогда хозяйка публичного дома приказала избить меня и выгнать!

Сказав это, Фу Цзюньли показал холодное выражение лица. До того, как он взял в руки управление семьей Фу, он был нелюбимым законным сыном и тоже претерпел немало холодных взглядов и презрения.

К тому же в той поездке в Янчжоу он не объявлял, что он законный сын богатейшей семьи Фу. Хозяйка публичного дома приняла его за обычного бедного ученого и, как только его серебро и деньги кончились, тут же переменилась и стала относиться к нему с пренебрежением.

— Но Ляньчжи питал ко мне глубокие чувства. Он пришел ко мне среди ночи, привел лекаря и принес серебро, наказав мне ехать в столицу на экзамены и не чувствовать обремененности. Он сказал, что непременно будет ждать моего возвращения. Но кто же знал…

В этом месте рассказа выражение лица Фу Цзюньли снова изменилось на скорбное.

— Кто же знал, что когда я соберу достаточную сумму и вернусь, Ляньчжи уже изобьют до полусмерти и насильно продадут по дешевке, оставив лишь слугу, который передаст мне письмо: «Тот, кто войдет в ворота моей тоски по тебе, узнает, как горька эта тоска. Долгая тоска — это долгая память, короткая тоска — это бесконечность...». Ты понимаешь, Юньси?..

П.п.: Строки из стихотворения Ли Бая «Осенняя песня ветра».

Когда Фу Цзюньли договорил, у него пересохло в горле, и появилась какая-то горестная печаль. Вот почему он всю жизнь не хотел участвовать в экзаменах. Ляньчжи велел ему ставить во главу угла своё будущее, но в сердце он поставил прекрасного человека.

Гу Бай глубоко вздохнул, его лицо выражало сильные эмоции:

— Я… понимаю.

«Ляньчжи — это твоя первая юношеская любовь, не так ли? Ты считаешь, что эта первая любовь — белый лотос, выросший из грязи, но не запятнанный ею. Ты считаешь, что этот белый лотос понимает тебя так, словно он твоя родственная душа. Ты считаешь, что то, что он не знал твоего положения, но всё равно отдал тебе своё сердце, большая редкость. Ты считаешь, что он ещё более ценен из-за того, что помог тебе, когда ты был в нищете. Ты считаешь очень печальным то, что его продали против воли, но он оставил тебе письмо с клятвой до гроба. Ты считаешь, что такую прекрасную любовь невозможно забыть…»

«Но, старший брат, не кажется ли тебе, что в этой прекрасной истории любви есть что-то подозрительное?»

«Раз уж он смог среди ночи выбежать из публичного дома, чтобы найти тебя, почему бы ему не собрать вещи с серебром и не сбежать с тобой? У него что, закружилась голова, чтобы возвращаться обратно и продолжать пить вино и с улыбкой работать?»

«Ты сам сказал, что он стоил тысячу золотых. У хозяйки публичного дома что, мозги набекрень — довести его до полусмерти, а потом продать по дешевке?»

«И наконец, раз уж он смог оставить тебе письмо, почему он не сказал, куда его продали, чтобы ты не мучился в ожидании целых восемь лет?»

«Старший брат, очнись! Он же просто дурачил тебя, бедного ученого…»

Хотя в душе Гу Бай высмеивал всю эту ситуацию, он был достаточно разумен, чтобы не показывать этого. Если бы он всё это высказал, то просто напросился бы на порку. Фу Цзюньли, который всей душой считал Ляньчжи самым лучшим человеком, непременно задушил бы его.

Поэтому он слегка поднял голову, изо всех сил заставил глаза покраснеть и тихо произнес:

— Если чувства двух людей долговечны, разве нужно, чтобы они были вместе каждый миг? Любовь брата Цзюньли глубока и никогда не угасает, только не принимай больше Юньси за Ляньчжи. Мы уже прибыли в особняк, брат Цзюньли, ложись отдохнуть пораньше…

Сказав это, Гу Бай вышел из кареты, оставив молодого человека одного тупо бормотать и предаваться размышлениям. Раз уж он узнал, почему Фу Цзюньли любил Ляньчжи, то теперь он нашел направление для обольщения.

Против такой чудесной особи, как настоящий белый лотос, у него было мало шансов на победу, но против зеленого чая*, притворяющегося белым лотосом, Гу Бай мог смело заявить, что всю жизнь он меньше всего боялся соревноваться в том, кто лучше умел притворяться и кто лучше умел строить из себя важную персону…

П.п.: «Зеленым чаем» называют человека, который притворяется невинным, наивным, скромным и беззаботным, но на самом деле имеет скрытые мотивы, манипулирует другими и ведет двойную игру.

В следующие несколько дней он переменил тактику, перестал подражать Ляньчжи и начал время от времени находить Фу Цзюньли, чтобы беседовать с ним о ветре и цветах, луне и снеге. Он сочинил несколько стихотворений и песен, а также сыграл несколько музыкальных произведений, незаметно заполняя образ Ду Юньси в сознании босса.

Постепенно Фу Цзюньли уже не мог связывать его с Ляньчжи. Даже глядя на такие же голубые глаза, он больше не мог принимать Гу Бая за белый лотос, чтобы утешить себя.

У Ляньчжи хотя и был талант, но он отличался от стоящего перед ним юноши. Талант Ду Юньси был несравненным. Он напоминал драгоценную жемчужину, долго лежавшую в пыли: чем больше её протирали, тем ярче она сияла, и её сверкающий блеск притягивал сердца людей.

Но это не мешало ему по-прежнему сохранять мягкое отношение к Гу Баю.

Тогда он смог полюбить Ляньчжи потому, что тот первым научился вместе с ним сочинять стихи и рисовать — их сердца откликались друг другу. Фу Цзюньли ценил талантливых людей. Даже несмотря на то, что Ляньчжи тогда работал в публичном доме, эта высокая чистота всё равно заставляла его сердце трепетать, не в силах устоять.

Проще говоря, в глубине души Фу Цзюньли был человеком с завышенным самомнением, считавшим себя непонятым и лишенным родственной души. Ему очень нравилось то чувство близости душ, которое возникало у него с Гу Баем. Это вернуло ему юношеские переживания о родственной душе, которые он испытывал, когда встретил Ляньчжи.

Пока Гу Бай весело обольщал Фу Цзюньли, некий мужчина, далеко в императорском городе, получивший вести о семье Фу, пребывал в мрачном и раздраженном настроении.

И вот однажды семья Фу получила из дворца императорский указ.

http://bllate.org/book/14967/1699397