Готовый перевод Qiang Jin Jiu / Поднося вино: Глава 200. Пир

Никто не мог и представить, что Инь Чану потребуется почти четыре часа, чтобы помыться. Все господа в кабинете ждали до тех пор, пока не изголодались. Юй Сяоцай украдкой поглядывал на закуски на столе, в животе у него непрерывно урчало.

— Юцзин, — сказал Шэнь Цзэчуань, оторвавшись от дел Цычжоу. — Когда во втором месяце мы выдвинем войска в Дуаньчжоу, Дуньчжоу станет лагерем снабжения. Таньтай Ху не разбирается в работе Ямэней, так что тебе всё равно придётся поехать и присмотреть за делами. Я дам тебе полномочия для инспекционных поездок. Если что-то случится, ты можешь докладывать мне напрямую, без необходимости проходить через станции связи.

Юй Сяоцай, инспектор Главного надзорного управления, считался учеником Цэнь Юя. В ранние годы он служил разъездным цензором* и часто выполнял полевую работу в различных областях. Он был хорошо знаком с тонкостями работы Ямэней. Сейчас они заново обустраивали Дуньчжоу, и ключевые чиновники, назначенные туда, были новичками, отобранными Цычжоу. Использовать их было не слишком надёжно. Шэнь Цзэчуань не оставил Юй Сяоцая в Дуньчжоу в качестве инспектора округа, вместо этого он дал ему полномочия проводить инспекционные поездки и докладывать напрямую ему. Хотя у Юй Сяоцая всё ещё не было определённой официальной должности, его слово имело большой вес. Это было равноценно нынешнему провинциальному судье в Чжунбо, который имел влияние на оценку местной администрации различных префектур и округов.

П.п.: 巡察御史 [xúnchá yùshǐ] — «разъездной (инспекционный) цензор», временное служебное назначение для надзорных цензоров. Дважды в год такие чиновники отправлялись в поездки по регионам, проверяли работу местных органов власти и вели сбор информации о нарушениях и эффективности управления. Их донесения служили основанием для повышения или понижения местных чиновников.

Юй Сяоцай поспешно отвёл взгляд от закусок и поднялся, чтобы поклониться Шэнь Цзэчуаню.

— С момента нового основания Дуньчжоу прошло не так много времени, — сказал Сяо Чие Юй Сяоцаю, сидевший рядом с Шэнь Цзэчуанем. — Как человек, занимающий военную должность, Таньтай Ху не должен вмешиваться в дела Ямэня, но в различных префектурах не хватает людей, так что пока мы отбрасываем табу. В этом отношении он немного непонятлив, так что в основных вопросах тебе нужно будет по возможности его направлять.

Таньтай Ху был доверенным подчинённым Сяо Чие. Назначение его на низшую должность в Дуньчжоу было связано с тем, что ему нужно было заполнить вакантную должность генерала в Чжунбо. Заставить его охранять Дуньчжоу можно было считать несправедливостью, но с учётом этих связей, никто в Ямэне Дуньчжоу не смел перечить Таньтай Ху. Своими словами Сяо Чие фактически поддержал Юй Сяоцая. Теперь, когда у Юй Сяоцая было назначение от Шэнь Цзэчуаня проводить инспекционные поездки и докладывать напрямую, плюс слова Сяо Чие, ему больше нечего было бояться, когда он будет объезжать Дуньчжоу. Это также помогло бы ему в будущем, когда он отправится в другие префектуры.

Юй Сяоцай буквально светился от радости, но ему не подобало стоять здесь и выставлять свои чувства напоказ, так что он сдержал ликование и снова поклонился им обоим.

— Этот ничтожный слуга непременно приложит все усилия, чтобы оправдать милость Главы Префектуры и Второго господина.

Ответ Юй Сяоцая был громким и ясным, но не менее громким был и ответ его живота. Их дуэт прозвучал так оглушительно, что в кабинете воцарилась ошеломлённая тишина.

— Сегодня вечером праздничный пир для гарнизонных войск, — Шэнь Цзэчуань увидел, что уже смеркается. — Так что я не буду больше задерживать господ. Давайте начнём пир.

Пир был устроен в боковом зале. Изначально предполагалось, что Шэнь Цзэчуань займёт место хозяина, но Сяо Чие вернулся, а Инь Чан всё ещё не появлялся, так что он просто немного посидел в знак благодарности, а затем удалился. Большинство присутствующих были советниками, и они не смели пить и расслабляться в присутствии Шэнь Цзэчуаня. Когда Глава Префектуры ушёл, они почувствовали себя немного свободнее.

Цяо Тянья не было рядом, и, поскольку за ним никто не присматривал, Яо Вэньюй, не в силах отказать тёплым приглашениям различных советников выпить, осушил несколько лишних чашек.

Видя его в редком состоянии расслабленности, Цяо Тянья не стал пересекать порог, а опустил висящую занавеску у двери и вместо этого составил ему компанию под карнизом.

Найдя Цяо Тянья, Фэй Шэн подозвал его издали и сказал сквозь мелкий снег:

— Пошли. Что ты тут стоишь, как столб? В комнате дежурных тоже накрыт стол. Все тебя ждут.

Цяо Тянья не двинулся с места. Он выглядел несколько раскованно, прислонившись к дверному косяку:

— Всё улажено у господина?

— Конечно, должно быть, — Фэй Шэн подошёл к Цяо Тянья и заглянул в щель висящей занавески. — Господа обычно засиживаются допоздна, так что ты ещё успеешь, если зайдёшь позже. К тому же, стража есть и внутри, и снаружи. Ничего плохого не случится.

Цяо Тянья на мгновение задумался, затем приподнял занавеску. Яо Вэньюй посмотрел с другой стороны, словно зная, что кто-то здесь его ждёт. Немного помедлив, Цяо Тянья опустил занавеску и сказал:

— У меня в комнате ещё осталось несколько кувшинов хорошего вина. Можешь послать кого-нибудь забрать. Считай моим извинением перед всеми.

Фэй Шэн постоял с минуту неподвижно, а затем лишь произнёс:

— Кому нужны твои жалкие кувшины? Скучно. Господин уже отпустил нас сегодня с дежурства, а ты всё тут торчишь. — Выпив немного, он стал гораздо разговорчивее, чем обычно. — Несколько дней назад господин поручил мне набирать новобранцев. Ты в курсе?

Цяо Тянья скрестил руки на груди и смерил Фэй Шэна взглядом.

— Ага.

Фэй Шэн поднял палец, указал на себя, затем на Цяо Тянья. Сдерживая отрыжку, он сказал:

— Позволь мне сказать по совести. В будущем мы будем создавать кавалерию в Дуаньчжоу. Господин ценит тебя больше всех, ты ведь и правда хорошо сражаешься. Но посмотри на себя теперь; до чего же ты дошёл? Ты повсюду ходишь за Яо Вэньюем, словно забыл, откуда ты родом. Если так пойдёт и дальше, ты погубишь своё будущее, рано или поздно.

Снег падал на рукоять меча Цяо Тянья. Он смотрел на двор и рассеянно произнёс:

— Моё будущее именно здесь. Ты слишком много беспокоишься.

— Великий Наставник отдал тебя господину, — Фэй Шэн понизил голос, разочарованный его несостоятельностью. — В тот день, когда господин принял тебя, он также получил Ян Шань Сюэ.

Цяо Тянья когда-то клялся стать мечом Шэнь Цзэчуаня. Смелость, проницательность, темперамент, навыки — всем этим он обладал. При желании, он мог бы стать в Чжунбо таким же телохранителем, как Чжао Хуэй и Чэнь Ян. Его будущее было бы светлым, с безграничными перспективами, и восстановление былой славы его клана не было бы просто мечтой. Но с тех пор, как его приставили к Яо Вэньюю, он утратил это стремление. Поручения, которые Шэнь Цзэчуань передал Фэй Шэну — набирать новых солдат и сопровождать войска Инь Чана в Фаньчжоу в качестве офицера для поручений, — все эти задания были теми, которых Цяо Тянья не хотел.

Цяо Тянья сдул снежинки, летевшие на него, и наблюдал, как ветер мгновенно унёс их в кромешную тьму ночи, где они и исчезли. Он не стряхнул снег с клинка и не ответил Фэй Шэну.

◈ ◈ ◈

Сяо Чие снял доспехи и остался лишь в одном лёгком одеянии, читая доклад Фэй Шэна с подробностями о направлении войск в Фаньчжоу.

— Подумать только, Ван И даже сумел раздобыть бронзовые пищали. Его возможности поразительны.

— Сто тридцать пять стволов, — Шэнь Цзэчуань сбросил свой халат с широкими рукавами. — Все они из гарнизона Чуньцюань, и на них даже выгравированы номера из Военного министерства.

— Он всего лишь горный бандит без собственной армии, — Сяо Чие положил руки на подлокотники кресла и наблюдал, как Шэнь Цзэчуань раздевается. — Кто снабдил его таким ценным добром?

Халат Шэнь Цзэчуаня соскользнул с его рук и упал на шерстяной ковёр. Его повседневная одежда была на жемчужных пуговицах, которые издавали лёгкие щелчки, когда он их расстёгивал. Эта светлая, гладкая шея тут же обнажилась. Шэнь Цзэчуань прикрыл её пальцами, словно о чём-то размышляя. В этот расслабленный момент он был так беззащитен, словно даже не стал бы сопротивляться, если бы его прижали к ковру, а его мысли, занятые другими делами, делали его ещё более соблазнительным.

— От того, что огнестрельное оружие гуляет на воле, Цюйду ничего не выигрывает. Должно быть, его украли.

Кадык Шэнь Цзэчуаня двигался, когда он говорил. Сяо Чие, не показывая виду, внимательно следил за ним — он знал это движение до последней мелочи. Каждый раз, когда Шэнь Цзэчуань покрывался испариной, у него была привычка запрокидывать голову и обнажать шею. Это происходило потому, что Сяо Чие был слишком высок. Даже если Шэнь Цзэчуань лежал на постели, ему всё равно приходилось подставляться под поцелуи Сяо Чие именно так.

Сяо Чие представил себе множество сцен, но выражение его лица было настолько спокойным и собранным, что не выдавало никаких его мыслей. Его большой палец бессознательно гладил перстень, мягко проворачивая его.

— Инь Чан привёл пленного? — спросил он.

— Любовника Ван И по фамилии Хо. Чэнфэн сказал, что он сын Хо Цина, бывшего главнокомандующего Дэнчжоу, — произнёс Шэнь Цзэчуань, посмотрев на Сяо Чие. — Мы можем взглянуть на него завтра утром.

— Этот человек использовал огнестрельное оружие, чтобы напугать Инь Чана и заставить отступить, — сказал Сяо Чие. — Похоже, он умеет с ним обращаться.

— Кто-то, должно быть, научил его. — Шэнь Цзэчуань расстегнул последнюю жемчужную пуговицу, и когда убрал руку, его одежда соскользнула на пол.

Красавец, наконец-то удобно устроившись, между делом скинул деревянные сандалии. Его спина была обращена к тусклому свету, а узкая талия обнажена. Он был подобен воплощению великолепия, которое не могла сдержать одежда. Сяо Чие ощутил тайное наслаждение. Это было похоже на прелюдию, принадлежащую только им двоим. Желание к Ланьчжоу понемногу заползало в его грудь, наполняя её.

— Отправь несколько пищалей завтра утром в Либэй. Военные ремесленники смогут составить чертёж. Хай Жигу украдкой перенял построение Инь Чана на учебном полигоне Бэйюань, и я не смог противостоять его манёврам. Когда мы на этот раз выдвинем войска в Дуаньчжоу, я хочу, чтобы Инь Чан сопровождал нас. — Сяо Чие отшвырнул доклад Фэй Шэна на стол.

Шэнь Цзэчуань, который как раз подносил чай, чтобы сделать глоток, взглянул на Сяо Чие, услышав его слова, и многозначительно спросил:

— А меня ты не берёшь?

— Конечно, беру, — Сяо Чие фривольно ухмыльнулся в ответ Шэнь Цзэчуаню. — Дома-то у меня свирепая тигрица*, что зорко за мной следит, так что пошалить с тобой я могу только в походе.

П.п.: 母老虎 [mǔ lǎohǔ] — буквально «тигрица». В разговорной речи это насмешливо-ругательное прозвище жены с «тигриным» характером: властной, вспыльчивой, ревнивой, склонной командовать мужем (примерно как русск. «мегера», «пила», «стерва», но с оттенком «домашнего деспота»). В тексте Сяо Чие употребляет близкий по смыслу образ 悍虎 [hàn hǔ] — «свирепый/буйный тигр», то есть тот же намёк на грозный характер.

Озорные искорки заплясали в приподнятых уголках глаз Шэнь Цзэчуаня.

— Твоя жена такая грозная. Мне страшно.

Сяо Чие передразнил интонацию Шэнь Цзэчуаня с прошлого раза:

— А я тоже грозный.

— Тебя-то грозного я не боюсь, — Шэнь Цзэчуань поднял и приложил складной веер между их губами. Словно лисица, явившаяся извне, он произнёс: — Но ты навещаешь меня лишь раз в году.

Сяо Чие слегка склонил голову.

— Что поделать? Я всего лишь подкаблучник, который боится своей жены.

— А будь я на её месте, — Шэнь Цзэчуань убрал веер и приблизился к губам Сяо Чие, тихо прошептав, — я бы сидел дома и целыми днями томился по тебе, предавался с тобой любви под одеялом, поднимал с тобой бури…

Сяо Чие поцеловал Шэнь Цзэчуаня, обрывая его бесстыдные речи. Он нащупал рукой, но не нашёл хвоста Шэнь Цзэчуаня. Свет в комнате померк, пологи кровати давно были опущены. Здесь явно никого больше не было, но оба вели себя так, словно занимались тайной любовной связью. Мужчины прижимались друг к другу, сдерживая прерывистое дыхание.

— Я хочу всего тебя, — прошептал Сяо Чие.

Шэнь Цзэчуаня кусали до слёз. Его щека тёрлась о постельные принадлежности. Под пристальным взглядом Сяо Чие он с усилием поднял на него влажные, блестящие глаза и в сердцах вымолвил:

— Ты… жаден… мерзавец!

Сяо Чие провёл почти два месяца на полях сражений, а когда вернулся в Цычжоу, останавливался на учебном полигоне Бэйюань. Теперь, сжав подбородок Шэнь Цзэчуаня, он смотрел на него и с улыбкой прошептал:

— Абсолютно верно.

Шэнь Цзэчуань был захвачен Сяо Чие.

Спустя долгое время, на этот раз всё ощущалось совершенно иначе. Перемена в Сяо Чие была тут как на ладони. Он больше не отпускал Шэнь Цзэчуаня. Чувство, что тебя захватывают и обладают сверху донизу, давало Шэнь Цзэчуаню ощущение, что он полностью пал; теперь он был пленником Сяо Чие.

Его сердцебиение. Его голос. Его дыхание.

Сяо Чие хотел всего Шэнь Цзэчуаня, даже подчиняя его себе.

Шэнь Цзэчуань больше не мог выносить этого. Пот и слёзы смешались. Он уже едва мог перевести дух. Сяо Чие даже успевал отнять слёзы, которые ещё не успели пролиться.

Сяо Чие когда-то хотел небо, степи, а также горы Хунъянь. Он приручал кречетов и объезжал лошадей. Он мчался по бескрайним землям в своих снах. Но в конце концов, он больше не хотел всего этого.

Он хотел Шэнь Цзэчуаня.

Шэнь Цзэчуань заплакал. Он поднял голову, его выразительные глаза блестели, отражая переливы эмоций. На пике блаженства он невнятно прошептал:

— А… Е…

Сяо Чие подумал, что он напуган.

Но Шэнь Цзэчуань слегка приподнял подбородок, его лицо пылало, а губы стали влажными, когда он их облизал.

— Как же я сильно тебя люблю.

Эти слова были и его безумием, и его утешением; и то и другое с лёгкостью могло сокрушить Сяо Чие. Искушение, что поблёскивало в этих глазах, было так похоже на тот день в Дуньчжоу, когда он спрыгнул с пика Фусянь прямо в объятия Сяо Чие. Выражение его глаз было в точности таким же безумным. Даже без палящего ветра и яростного пламени, он был совершенно порочным.

Ради этого Сяо Чие притворился разгневанным. В то же время он был невероятно счастлив. В его объятиях был единственный и неповторимый во всём мире Шэнь Ланьчжоу.

Сяо Чие наклонился, чтобы поцеловать Шэнь Цзэчуаня, словно заковывая его. Он не хотел, чтобы Шэнь Цзэчуань отдалился от него даже на сантиметр посреди толчков, не хотел, чтобы Шэнь Цзэчуань вырвался из его хватки посреди прерывистого дыхания. Каждое движение было глубже и жёстче, промочив постель и заставив Шэнь Цзэчуаня трепетать.

Они предавались безумию в полумраке, их пот слился в единую влагу. Не осталось ничего, кроме них самих.

Влажная ночь шевелилась в пятнистых тенях деревьев, и бамбуковые шторы застыли в безмолвии. На веранде не было ни души, так что шёпот и признания в комнате оставались сокрытыми за опущенными пологами. Во дворе накренился бамбуковый желоб, и среди снежинок струилась прохладная вода, смывая застывший мох. Мэн сложил крылья и устроился на балке в коридоре. Он наклонил голову, прислушался на мгновение, затем вернул её на место и закрыл глаза, засыпая. Временами раздавалось карканье вороны, но даже оно не могло потревожить пару влюблённых, погружённых в пучину страсти.

◈ ◈ ◈

Яо Вэньюй положил голову на спину Цяо Тянья. С некоторым трудом он открыл глаза и посмотрел на пасмурное небо.

— Звёзды прямо под рукой*…

П.п.: 手可摘星辰 [shǒu kě zhāi xīngchén] — «рукой можно сорвать звёзды (и созвездия)». Строка из стихотворения Ли Бо 《夜宿山寺》(«Ночлег в горном храме») [Yè sù shān sì], где описывается высота храма: он так высоко в горах, что кажется, будто до звёзд можно дотянуться рукой. В переносном смысле — крайняя высота, ощущение близости к небесам, иногда также намёк на великие устремления или почти недосягаемую цель.

— Отдохни, — сказал Цяо Тянья. — Сегодня ночью нет звёзд.

Лёгкий ночной снег ласкал его лицо. Яо Вэньюй протянул руку и схватил пустой воздух. Смесь запаха вина, исходившего от него, и аромата лекарства коснулась уха Цяо Тянья, когда он вдруг заговорил:

— Ты чего такой красный?

Цяо Тянья не ответил.

— Ты чего такой горячий?

Цяо Тянья снова не ответил.

Яо Вэньюй склонил голову и уткнулся лицом в спину Цяо Тянья. Он пробормотал:

— На что мне мой талант? Никуда не денусь с этими ногами моими, и путь впереди неясен*… Никаких высоких стремлений… не везёт мне…

П.п.: 天生我究竟何用 [tiānshēng wǒ jiūjìng hé yòng] — вариация на строку Ли Бо 天生我材必有用 [tiānshēng wǒ cái bì yǒu yòng] («Небо породило меня — значит, мой дар обязательно пригодится»), здесь звучит как «какая польза от моего таланта?» / «зачем я вообще родился?»; 行不通，道不明 [xíng bù tōng, dào bù míng] — «всё заходит в тупик, ничего не выходит; не могу ни объяснить, ни понять», при этом 道 [dào] может подразумевать не только «словами не выразить», но и философский «Путь/Дао», то есть растерянность относительно собственного жизненного пути.

Цяо Тянья шагал по тонкому снегу, и подошвы его сапог мягко поскрипывали.

Яо Вэньюй хлопал в ладоши в такт шуму снега и бормотал:

— С незапамятных времён умирали мудрецы и добродетельные мужи; лишь слава пьяниц долговечна*…

П.п.: это вариация на строку Ли Бо из стихотворения 《将进酒》 [Jiāng jìn jiǔ] — 古来圣贤皆寂寞，唯有饮者留其名 [gǔ lái shèng xián jiē jìmò, wéi yǒu yǐn zhě liú qí míng] («С древности мудрецы и святые были одиноки; лишь пьющие оставляют своё имя»), обычно используется как горько-ироничный комментарий о славе, одиночестве и том, что память о человеке часто сохраняется не за “добродетель”, а за яркость/вольность жизни.

Цяо Тянья почувствовал, что его затылок становится мокрым. Он знал, что это не таял снег, но всё же сказал:

— Снег проникает внутрь. Прикрой меня от него, ладно?

http://bllate.org/book/15257/1352703