Глава 39
Отряд Ли Цинвэня возвращался в лагерь, засыпанный снегом с ног до головы. Солдаты на посту вылупились на них словно на выходцев с того света: все были уверены, что бедолаги сгинули в этой лютой метели, а они вернулись — да еще и в полном составе!
Волокуши занесло сугробами. Цзян Липин на вопросы стражи бросил коротко: мол, назаготавливали брёвен для строительства к следующему году. Солдаты расспрашивать не стали, лишь передали, что от стражников господина Чжоу было указание: как только вернутся — сразу явиться с докладом.
Не успели они дойти до конюшен, как навстречу выбежали оставшиеся в лагере каторжане. На лицах у всех до сих пор застыл испуг.
— Командир! Наконец-то! Как снег повалил, мы с разума чуть не сошли. Несколько раз выходили вас искать, да только за шаг от землянки всё заносило — сами едва не сгинули! Побоялись зайти дальше, чтобы не остаться там навечно... Слава богу, все живы!
— В избе поговорим, — глухо отозвался смертельно уставший Цзян Липин.
Толпа тут же расступилась.
Едва переступив порог избы, большинство людей без сил рухнули на пол. Грудь у всех вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания. Кто-то заскулил, что умирает от голода, но у него не осталось сил даже на то, чтобы повести пальцем.
Глядя на эту картину, оставшиеся без лишних слов поняли, сколь смертоносной была эта вылазка, и бросились раздувать огонь да варить кашу.
Ли Цинчжо устал настолько, что не мог выпрямить спину. Опершись о ногу старшего брата, он с трудом поднялся, чтобы осмотреть вернувшихся на предмет обморожений.
Ли Цинвэнь пластом лежал на нарах, точно вытащенная на мороз заскорузлая рыба. Двигаться могли лишь его глаза. Снег вымахал по колено — шагать через такие сугробы было адским трудом, выжавшим из мальчишки все соки.
Кто-то из оставшихся заглянул в привезенные мешки и ахнул от неожиданности:
— А мы-то думали, вы впустую сгинули! Вы только гляньте, сколько добра притащили!
— Пасть закрой, — нахмурился Цзян Липин. — Хочешь, чтобы сюда Лу Ган припёрся?
Оратор осекся. До остальных тоже мгновенно дошло: они здесь ссыльные каторжане, и сколько бы ценностей ни добыли, уберечь их от начальства всё равно не удастся.
Хоть силы ещё не вернулись, долго лежать на холодном полу никто не решился. Покорхтев, мужики стали подниматься и разминать затекшие суставы. Усталость — дело житейское, а вот если от мороза отнимутся руки или ноги — это уже верная погибель.
Цзян Цун вышел на двор, разогрел кровь несколькими боевыми связками, а вернувшись, хорошенько размял и растёр замерзшее тело Ли Цинвэня. Вскоре подали еду, и все с жадным сопением принялись вливать в себя горячую жидкую кашу.
Утолив голод, Ли Цинвэнь завернулся в одеяло и провалился в беспамятный сон. Вскоре после того, как мальчик заснул, Цзян Цун и Цзян Липин переоделись в сухое и отправились с докладом к господину Чжоу.
Ли Цинчжо же, пересилив изнурение, не стал ложиться спать. Он принялся разбирать и раскладывать собранные в тайге ценные грибы линчжи — эти целебные снадобья требовали немедленной и правильной обработки. Путь назад был невероятно тяжел, но никто не бросил добычу в сугробах, тащили на себе на пределе сил, так что дать добру пропасть было никак нельзя.
Ли Цинжуй тихо переговаривался с каторжанами. Узнав, что надзирателя Лу Гана вытащили с того света, он невольно нахмурился: ну и живучая же тварь! Был изранен почти насмерть, а все равно выкарабкался.
— Специально гонца на заставу Аньян отправляли, лекаря привезли, — шепнул кто-то. — Говорят, тот лекарь раньше при дворе состоял, придворным медиком был. Хоть и в ссылке уже много лет, а хватку и мастерство не растерял...
— Да какой там «живучий»! — фыркнул другой. — Просто чин у него высокий! Стал бы кто ради простого каторжанина за восемьсот верст за врачом скакать?!
Услышав с порога такие скверные вести, Ли Маоцюнь лишь тяжело вздохнул.
— Да не хандрите вы раньше времени, — попытался подбодрить всех старина Син. — Может, он эту зиму всё равно не переживёт, копыта отбросит.
Мужики дружно закивали, искренне желая надзирателю как можно скорее отправиться к праотцам.
Заслышав про заставу Аньян, Ли Цинжуй начал расспрашивать подробнее. Лишь теперь он понял, что Аньян тоже входит в понятие «Пограничный город».
Как оказалось, Пограничный город — это вовсе не название конкретной крепости, а общее наименование всех земель и поселений к северу от города Лунбэй. На данный момент здесь выделяли три ключевых места: заставу Аньян, Линьсу и эту безымянную пустошь, где они сейчас находились.
Застава Аньян служила местом ссылки ещё при прежней династии. Располагалась она примерно в тысяче ли к северо-западу от Лунбэя. Ссыльных там скопилось превеликое множество; бывало, доведенные до отчаяния каторжане поднимали бунты, но их каждый раз жестоко подавляли.
Чтобы упредить массовые смуты, власть решила разделить потоки ссыльных и перенесла главное место ссылки в Линьсу, находившемся в восьмистах-девятистах ли к северо-востоку от Лунбэя, неподалеку от морского побережья.
Прежде Великая Лян не обладала нынешним могуществом, и её границы пролегали гораздо южнее — сотню лет назад именно Лунбэй являлся самой северной твердыней империи. Бескрайние северные просторы делили между собой кочевые и лесные племена. Поговаривали, что в древности из глухих лесов вышло могучее племя Усун: оно покорило весь Север и годами совершало опустошительные набеги, причинив Великой Лян немало бед. Но затем, по неясной причине, это грозное племя сгинуло бесследно.
Потеряв единого властелина, мелкие вожди развязали междоусобную грызню. В непрерывных войнах Север постепенно истощил свои силы, и Великая Лян, хоть и терпевшая прежде поражения, но сохранившая монолитность, на их фоне превратилась в некрушимого исполина.
Несколько лет назад императорский двор направил отряды исследователей в эти неизведанные земли. Несмотря на суровый, убийственный климат, правительство не могло отказаться от столь гигантских территорий, и северные края официально провозгласили пограничными владениями Великой Лян.
Передовые гарнизоны регулярно подвергались нападениям кочевников с севера и востока. Оставь эти земли без присмотра — и их мгновенно приберет к рукам чужак. Однако содержать здесь регулярное многотысячное войско было абсолютно невыгодно.
Во-первых, края эти лежат в необозримой дали от внутренних провинций: доставка провианта превращалась в сущую муку, а потери груза в пути были огромными. Во-вторых, тепло здесь держится всего четыре-пять месяцев в году — успевают вызреть лишь самые скороспелые культуры, так что создание военных поселений обходилось империи слишком дорого.
Суровый, бесплодный край, где на тысячи ли нет ни души — готовая, созданная самой природой темница. Взвесив все «за» и «против», чиновники решили сделать эти земли идеальным местом ссылки.
Судьба каторжников никого не волновала: их заставляли пахать землю, выращивая хлеб для войск, выпасать лошадей, а в случае набегов — с оружием в руках вставать в строй вместе с солдатами, причем без всякого жалования. И кара преступникам, и колоссальная экономия для казны — чистейшая выгода!
В этом году двор вновь перебросил сюда войска: солдаты валили лес, возводили казармы, держали в страхе ссыльных и дерзко отражали набеги иноплеменников.
Цзян Цун с товарищами не были первыми каторжниками, прибывшими в эти края. До них отправили две партии — в общей сложности несколько десятков человек. Хоть те и выдвинулись весной, когда погода благоприятствовала, до места назначения добралось едва ли два десятка живых душ.
Беспросветное отчаяние, дикий страх перед неизвестностью, изнурительный путь и стаи лютых хищников, рыскающих во тьме, — выдержать подобное испытание было дано далеко не каждому.
Снегопад снаружи незаметно утих. Ли Цинжуй вместе с несколькими мужиками отправился расчищать завалы. Снег подпирал двери; от внутреннего тепла избы он подтаивал, а затем на морозе превращался в монолитную ледяную корку. Если вовремя не сбить её, дверь примерзнет намертво, и наружу будет уже не выбраться.
Возле избы сугробы доходили уже до человеческого роста, хоть лопатами махали каждый день. Возле конюшен и загонов для скота наметёно было еще больше. Эту тяжелую, изнурительную работу ссыльные обязаны были выполнять ежедневно без прекословий.
Почувствовав щекотку на щеке, Ли Цинвэнь замотал головой, пытаясь уклониться, и медленно открыл глаза. Первое, что он увидел, — ухмыляющегося Ци Миня, который возил по его лицу капустным листом.
— Поднимайся жрать, а то заснешь — и всё без тебя сметут! — с хихиканьем проговорил Ци Минь, отправляя листочек себе в рот.
Ли Цинвэнь сладко потянулся, сел на нарах и посмотрел на сумерки за окном — с ходу невозможно было разобрать, рассвет ли это или уже глубокий вечер.
Он невзначай спросил про Цзян Цуна.
— Ушел с командиром к господину Чжоу, до сих пор не вернулись, — отозвался Ци Минь.
Этот Чжоу Фэн-нянь зла им не желал, так что длинный разговор никого особо не тревожил.
В эту вылазку добыть дичи не удалось, припасы таяли на глазах, поэтому, едва перекусив, старина Сунь с мужиками отправились на реку и вернулись с богатым уловом рыбы.
Каким бы вкусным ни было блюдо, если кормить им изо дня в день — с души воротить начнет. К тому же рыбой их было не удивить еще с родины, так что приходилось изворачиваться и выдумывать новые способы готовки.
Вот и сейчас кто-то истолок свежее рыбное филе в фарш и поналепил несколько тазов фрикаделек. Несколько котлов уже успели сварить и умять дочиста.
Следивший за очагом Ли Маоцюнь принес Ли Цинвэню миску рыбных фрикаделек. Ну и щедрость! Ни капли юшки — одна сплошная горка белых, дышащих паром шариков с верхом.
Ли Цинвэнь и впрямь проголодался: не дожидаясь, пока остынет, он подхватил палочками шарик, отправил в рот... и лицо его перекосилось от неописуемой гаммы чувств.
Впрочем, из глубокого уважения к еде он всё же заставил себя проглотить этот комок.
Рыба-то была отличной, да вот только без отбивающих тину приправ и вина отваренная мякоть отдавала такой резкой сыростью, что хвалить стряпню не поднималась рука. Ли Цинвэнь не смел даже жевать — давился и судорожно сглатывал.
И ведь не то чтобы мужики не умели готовить — просто специй у них не водилось ни щепотки. Прежде хоть капля вина оставалась, чтобы замариновать мякоть, а нынче ни вина, ни соли толком. С чего бы такой стряпне быть вкусной?
Ли Цинвэню сперва было жаль собственный язык, а потом стало жаль рыбу: мало того что её сварили кое-как, так ещё и едоки морщатся — обидно за продукт!
Запив блюдо несколькими глотками воды, Ли Цинвэнь вздохнул:
— В следующий раз надо обязательно раздобыть семян всяких пряностей и трав, а не то добро переводим понапрасну.
Ма Юнцзян уставился на него с нескрываемым изумлением:
— Ты чего... когда вернемся, еще раз сюда припереться хочешь?!
В эту проклятую глухомань, кабы не конвой с нагайками, он бы и за кучу золота ступить не согласился!
Ли Цинвэнь уставился на него в ответ:
— А что, вас в следующем году уже отпустят домой?
Пока Цзян Цун оставался в этой ледяной ссылке, Ли Цинвэнь понимал, что не сможет спокойно спать ни дня.
Ли Цинвэнь размышлял: все беды семьи упирались в деньги. Но пары десятков — а уж тем более сотни — лянов серебра хватило бы на безбедную жизнь. А для него нынешнего достать такие деньги — задача вполне посильная. Связи, целебные грибы да травы из здешней тайги: дотащить всё это до дома, продать — и родня до конца дней не познает нужды.
В деревне спокойствие, отец со старшим братом — мужики основательные, в обиду никого не дадут. Ни одна душа не посмеет их прижать.
А вот Цзян Цун, Цзян Липин и остальные — совсем другое дело. Вот у кого настоящее горе. Совсем ещё парни, большинство даже жениться да обзавестись детьми не успели. И мало того что всю жизнь прозябать на чужбине, так ещё и с клеймом бесправных каторжников, перед каждым чинушей спину гнуть... О том, какая беспросветная доля их ждёт дальше, даже думать было страшно.
Едва вспомнив, какой немыслимый путь пришлось одолеть до этого проклятого края, Ли Цинвэнь невольно вздрогнул. То были воспоминания, полные муки и лишений, возвращаться к которым не хотелось ни за что на свете. Мальчик сам до сих пор не понимал, как вообще сумел выжить и дойти сюда на своих двоих.
Ма Юнцзян, подумывая о бесконечной каторге, тоже поник, точно прибитая морозом капуста. Оба сидели на нарах молча, словно воды в рот набрали.
Вернувшийся Цзян Цун застал Ли Цинвэня именно в таком состоянии — тот уныло прижался к бревенчатой стене, сгорбив плечи.
Уловив исходящий от Цзян Цуна и Цзян Липина винный перегар, мужики в избе невольно зазавидовали: в суровый мороз промочить горло хмельным — лучше и не придумаешь.
Цзян Липин, судя по всему, принял на грудь больше товарища. Взгромоздившись на кан, он вальяжно развалился и подозвал каторжан, остававшихся в лагере, чтобы вновь зачитать им прежнюю нотацию.
Речь вновь зашла о том, хотят ли они выжить в этой глуши. А коли хотят, то отныне обязаны держать себя в руках, слушаться беспрекословно и не распускать нюни, как девки.
На каторге их положение — ниже некуда. Не будешь держать ухо востро и держаться друг за друга мёртвой хваткой — мгновенно сожрут да растопчут.
Прежде в избушке единственным источником света служили угли в жаровне, но в этот раз из тайги приволокли смолистых сосновых лучин. Наконец-то в помещении рассеялась непроглядная темень.
Цзян Цун зажёг лучину и протянул её мальчику. Однако Ли Цинвэнь даже не подумал взять её — вместо этого он вгляделся в лицо старшего и тревожно спросил:
— Что у тебя с глазами?
— Пустяки, ветром надуло, — отозвался Цзян Цун, опустив веки.
Ли Цинвэнь нахмурился и подался ближе:
— А ну-ка открой глаза, дай взгляну!
Рассмотрев расплывшиеся по белкам жуткие багровые пятна, мальчик ощутил, как сердце ушло в пятки:
— Никакой это не ветер! От ветра глаза так наливаться кровью не могут...
Заволновавшись, он тут же позвал второго брата.
Ли Цинчжо долго и въедливо разглядывал глаза Цзян Цуна. В конце концов он лишь неопределенно пожал плечами: похоже на внутреннее кровоизлияние. Кабы слегка лопнул сосудик — беды бы не было, но у Цзян Цуна половина белков вокруг зрачков заплыла густым алым соком. Выглядело это жутковато, и распознать причину Ли Цинчжо не смог.
Мужики закивали: мол, на обратном пути у многих в глазах резь началась, да только когда спасаешь собственную шкуру от мороза да метели, о такой мелочи некогда думать.
«Неужто снежная слепота?» — осеняло Ли Цинвэня.
Но ведь остальные провели на лютом морозе ровно столько же времени, и у них глаза разве что слезились от ветра, а до кровоподтёков дело не дошло.
Что хуже всего, когда Ли Цинвэнь описал симптомы снежной болезни, Второй брат лишь руками развёл — ни в одном лечебнике о таком не упоминалось, и уж тем более никто не знал, как эту напасть врачевать.
Ли Цинвэнь забегал по избе, точно ошпаренный.
Глядя на его метания, Цзян Цун немного помолчал, а затем негромко произнёс:
— Это родовой изъян. Если перенапрягаю зрение, глаза всегда наливаются кровью. Отдохну пару дней — и всё пройдёт, не переживай.
Услышав про наследие предков, Ли Цинвэнь похолодел внутри: стало быть, хворь неизлечимая! Иначе Цзян Цун давно бы её извёл, а не доводил глаза до такого плачевного состояния.
Видя, как испугался мальчуган, Цзян Цун про себя вздохнул и добавил уже мягче:
— Успокойся. Через три-четыре дня от этой красноты и следа не останется.
Судя по его уверенному тону, с подобным он сталкивался уже не раз.
Но Ли Цинвэня эти слова нисколько не успокоили. Он усадил Цзян Цуна на кан, накрыл своими ладонями его воспалённые глаза и насупился:
— Неужто к лекарям не обращался?
— Сколько знаменитых врачевателей обхаживали — всё без толку, — спокойно отозвался Цзян Цун, безропотно позволяя мальчику закрывать себе глаза.
— А... а в вашей семье... — Ли Цинвэнь хотел спросить, к чему в итоге приводит эта запущенная болезнь, но язык не повернулся произнести страшные догадки вслух.
Цзян Цун смежил веки, удобнее устраиваясь на нарах, и пояснил:
— Эта хворь проявляется не у всех. Раз в несколько поколений рождается такой человек. Ни у отца, ни у старших братьев ничего подобного нет.
С этими словами он мягко взял Ли Цинвэня за руку и принялся выводить черта за чертой прямо у него на ладони.
"Это даже не болезнь. Просто я вижу гораздо дальше и четче любого человека. Но и глаза от этого устают вдвое сильнее"
Сложив иероглифы в единый смысл, Ли Цинвэнь обомлел.
Вот оно что!
Выходит, Цзян Цун стреляет без промаха именно из-за своего феноменального зрения?!
Словно прочитав его мысли, Цзян Цун чуть заметно улыбнулся и едва слышно прошептал:
— Одной лишь зоркости мало. Нужна ещё и меткая рука.
Он с малых лет истязал себя изнурительными тренировками — оттого и вырос мастерским стрелком.
Поняв причину, Ли Цинвэнь догадался, отчего у парня вспыхнуло воспаление: все эти дни в тайге Цзян Цун непрерывно вглядывался в заснеженную даль, выискивая дорогу. Зрение выдержало колоссальную нагрузку!
Нет в мире абсолютного блага: небеса наделяют человека редким даром, но в расплату за него связывают тяжелым изъяном.
Цзян Цун тихим шепотом попросил мальчугана никому об этом не распространяться: ему не хотелось выделяться и прослыть чудаком.
Если не считать родных, Ли Цинвэнь стал первым, кому парень доверил эту тайну. Даже Цзян Липин ничего не знал — тот лишь догадывался о глазном недуге товарища и тревожился за него.
Ли Цинвэнь болтливостью никогда не отличался, а уж после такой просьбы и вовсе дал себе зарок держать язык за зубами.
Мужики вокруг не слышали, о чём шепчутся эти двое. Им лишь виделось, как Ли Цинвэнь с видом умудрённого жизнью старца строгим тоном читает нотации Цзян Цуну, и они добродушно усмехались.
Пока Ли Цинвэнь лихорадочно размышлял, как бы облегчить боль и снять воспаление, Цзян Цун уже мирно дремал с закрытыми глазами, не шевелясь.
Дядя Маоцюнь покачал головой и показал мальчику собственные натёртые, покрасневшие глаза:
— Когда солнце палило, от слепящего снега в глазах резало так, что хоть плачь. До сих пор колет! Но ничего, со слезами вся дурь выйдет — и полегчает.
Ли Цинвэнь лишь горько усмехнулся: вот у дяди Маоцюня как раз и проявилась самая настоящая снежная слепота!
Мальчик строго-настрого запретил ему тереть веки грязными руками, дабы не занести заразу, и велел меньше выходить на яркий свет, а побольше отлёживаться в тёмной избе.
Хоть Ли Маоцюнь ничего во врачевании не смыслил, парень он был сговорчивый: послушно исполнил все указания, и вскоре резкая боль в глазах действительно пошла на спад.
Спустя несколько дней жуть из глаз Цзян Цуна окончательно улетучилась, однако Ли Цинвэнь эту историю незамеченной не оставил и твёрдо запечатлел у себя в памяти.
Тем временем зелень, высаженная в плетёные короба, пышно проросла: сочные зеленые побеги радовали глаз среди царившего вокруг ледяного безжизненного царства.
Ли Цинвэнь заставлял Цзян Цуна почаще всматриваться в эту живую зелень. Боясь, как бы изголодавшиеся мужики не сорвали всё подчистую, он даже выпросил у старины Сина дырявый глиняный горшок, пересадил туда несколько кустиков и строго предупредил всех: пока зелень сама не завянет, не сметь трогать пальцем!
Видя, с какой серьезностью мальчуган раздаёт наказы, мужики дружно закивали и пообещали не трогать: чай, не мясом пахнет, чтобы ради пары листиков драку устраивать.
Больше всех после возвращения хлопотал Ли Цинчжо. Второй брат без устали обрабатывал привезённое лесное добро: расколотый олений рог он с особым трепетом нарезал на тончайшие пластины и бережно убрал в холщовый мешочек.
Затем отправился в конюшню, настриг лошадиного волоса, смастерил кисточки и принялся бережно счищать грязь с каждого гриба линчжи, после чего раскладывал их для просушки.
Вылазка в тайгу выдалась ядрёной: сперва несказанная удача, а под конец — смертельный риск. Выкарабкавшиеся каторжане при одном взгляде на снежные сугробы бледнели, так что о новых охотничьих походах пока никто и заикаться не смел.
Все, кроме Цзян Цуна. Едва оправившись от глазной хвори, парень возобновил ежедневные вылазки.
Ли Цинвэнь отчаянно протестовал: если упрямо блуждать по сугробам, можно доиграться до настоящей снежной слепоты, а для его недуга это верная погибель!
Мальчик нарочно разузнал у лагерных: оказывается, у многих солдат от постоянного белого марева глаза болели и слезились. А уж Цзян Цуну с его особенностью требовалось беречь себя пуще прежнего.
Но на этот раз Цзян Цун уступать не стал. Он мягко объяснил мальчику: судя по всему, жить им в этой северной глуши предстоит ещё не один год, а значит, прятаться бессмысленно — нужно привыкать.
Возразить на это было нечего. Поняв правоту старшего, Ли Цинвэнь стал усиленно ломать голову над защитой от снежной слепоты.
Суровый край лежал под снегом по полгода с лишним — укрыться невозможно, так что выдумывать спасение требовалось немедленно.
О солнцезащитных очках или пластиковых щитках из прежней жизни нечего было и мечтать: мальчик понятия не имел, из каких материалов их отливают, да и смастерить подобное здесь не из чего.
Он перебрал в памяти все прочитанные книги, фильмы и передачи, судорожно выискивая всё, что касалось северных народов. И вдруг в голове яркой вспышкой озарилось: «Снежные очки!»
Жители далеких снежных высокогорий обитают в куда более суровых условиях, и спасают зрение древним изобретением — особыми очками из конского волоса или шерсти яков...
Ли Цинвэнь точно не знал, какова техника плетения таких защитных сеток, зато отчётливо помнил их внешний вид и немедленно выложил свою задумку Старшему и Второму братьям.
Заслушав его рассказ, Ли Цинжуй и Цзян Липин в восторге хлопали себя по бёдрам: дома снега выпадало чуть-чуть, да и тот сходил в два счёта, оттого никто и помыслить не мог, чем грозит долгое созерцание белых равнин. Теперь же, испробовав на своей шкуре здешний оскал зимы, они поняли всю опасность.
От слов перешли к делу немедленно. Шерсти высокогорных яков под рукой не водилось, зато всегда можно растрепать пеньковую бечёвку на нити, а в запасе найдутся и заячий пух, и хлопковые нитки!
Выспросив у Ли Цинвэня все подробности, дюжие мужики взялись за нитки и принялись неуклюже с ними возиться. Сам мальчик в шитье ничего не смыслил, потому лишь раздавал указания. Тут взгляд его случайно упал на пласт бересты, лежавший на столе, и в голове мгновенно созрела мысль.
Отрезав от бересты узкую длинную полосу, он приложил её к лицу старшего брата. Примерившись к его глазам, мальчик провел ногтем две белые метки, затем положил кору на стол и кончиком ножа аккуратно прорезал по рискам узкие щелочки.
Ли Цинвэнь вновь приложил поделку к глазам Ли Цинжуя и спросил, видно ли что-нибудь. Братец прищурился и заметил, что правая прорезь маловата. Подправив отверстие ножом, мальчик вновь примерил кору — на сей раз вышло в самый раз. Проколупав по бокам полоски две дырочки, он продел в них бечёвки и крепко-накрепко привязал берестяную полосу к голове Ли Цинжуя. Почти всё лицо укрылось за корой, а глазам достались лишь два узких просвета.
Мужики, успевшие озвереть от ниток и иголок, при виде этой штуки тут же оживились:
— Эй, да это же в сто раз лучше!
Полосовать кору ножом всяко проще, чем плести из ниток. Береста, принесённая Цинвэнем, моментально превратилась в драгоценность, за которую каждый был готов сражаться! Жаль только, на дворе стояла темень — проверить берестяные очки на деле можно было только с восходом солнца.
Цзян Цун вернулся в избу поздно. К счастью, Ли Цинвэнь приберёг для него заветный кусок коры, иначе парню ничего бы не досталось. Тогда в берёзовом лесу бересту стелили на сани лишь как подстилку под добычу, много утянуть не удалось, так что замешкавшимся коры не хватило.
Ма Юнцзян оказался среди обделённых. Наблюдая, как мальчик старательно подгоняет очки под Цзян Цуна, он с обидой завопил:
— Ну ты и хорек! Сплошное кумовство!
Ли Цинвэнь изумлённо воззрился на него:
— Какое ещё кумовство?! Если б я отдал кору тебе, а не брату Цзяну, вот тогда это было бы непотизмом за тысячу вёрст!
Ху Личуань, любитель подлить масла в огонь, с гоготом подал голос:
— Да он намекает, что в твоем сердце он плетется в восьмистах ли позади Цзян Цуна!
Ма Юнцзян смерил его мрачным взглядом:
— А ты бы вообще на печи в родной деревне за три тысячи вёрст сидел!
Ху Личуань огрел его ладонью по затылку:
— Ты как со старшими разговариваешь, щенок?
Ма Юнцзян даже глазом не моргнул и во всё горло гаркнул:
— Командир! Ху Личуань драться лезет!
Не успел Цзян Липин открыть рот, как Ху Личуань мгновенно отдёрнул руку и заискивающе заулыбался:
— Да я же по-братски, шутя! Ты чего сразу орать-то?..
Глядя, как те двое одаряют друг друга свирепыми взглядами, Ли Цинвэнь принялся растолковывать пользу плетёных из ниток очков. Мужики лишь в затылках зачесали: шить никто из них всё равно не умел, так какой толк от этих премудростей?
Проснувшийся на тёплом кане старина Син прочистил горло и подал голос:
— На южной стороне, в той балке, бабы живут... Рукоделие — дело бабье, им и иголку в руки давать надо.
При слове «бабы» мужики в избе замерли. Кто-то опешил, кто-то повеселел, а кое-кто и руки потер от предвкушения.
Самый бойкий тут же выкрикнул:
— Дед, да откуда ж в этой мерзлой дыре бабам взяться?!
Старина Син сипло откашлялся:
— С прошлым этапом каторжников пригнали. Несколько бабёнок там имеется.
После этих слов мужики — и те, кто с берестой, и те, кому коры не досталось, — наперебой кинулись узнавать, где именно стоят землянки с каторжницами. Намерения их были видны насквозь.
Цзян Липин, человек семейный, в эту суматоху влезать не стал. Переведя взгляд на четверых родичей из семьи Ли, сидевших с совершенно невозмутимым видом, он усмехнулся:
— Говорят, те бабёнки — из чиновничьих семейств, самые настоящие благородные барышни! Что ж вы не бежите вместе со всеми поглазеть?
Ли Цинжуй лишь добродушно усмехнулся:
— Я всё время в делах да в бегах, мне бы на собственную жену с дитём насмотреться, до чужих баб дела нет.
Дядя Маоцюнь тоже качнул головой: пока на женитьбу денег не скопит, нечего чужих девок зазря смущать. Ли Цинчжо, погружённый в лечебник, и вовсе ничего вокруг не слышал. У Ли Цинвэня голова трещала от мыслей, как раздобыть серебра да как облегчить хворобу Цзян Цуна — до барышень ему и дела не было. Сам Цзян Цун спокойно сидел на краю кана, примеряя берестяные очки, совершенно равнодушный к людской суете.
Глядя на то, как гурьба мужиков с гиканьем высыпала из избы, старина Син лишь прохрипел себе под нос:
— И что в этих бабах хорошего... Разве баба сравнится с добрым чаном хмельного?
Впрочем, ушедшие вскоре воротились назад. Перебивая друг друга, мужики захлёбывались от восторга, расписывая, какие у тех каторжниц нежные голоса да точёные станы... Когда орава голодных мужиков заводит речи о бабах, разговор неизбежно скатывается к сальностям да похабным подробностям.
Ли Цинвэню стало невмоготу это слушать. Он поднялся, намереваясь под предлогом подбросить дров уйти из избы.
Тут Цзян Цун подал голос:
— Похоже, спокойным денькам конец. Господин Чжоу передал, что скоро выходим на патрулирование. Со дня на день начнём изнурительные тренировки.
Эти слова вмиг сбили со всех хмель и вожделение. Мужики, только что оравшие во всё горло, запричитали и заскрипели зубами: опять маршировать по сугробам, да ещё и под началом здешних солдафонов!
Цзян Липин искоса взглянул на Цзян Цуна. Патрули ведь намечались куда позже, командиры обещали дать им спокойно встретить праздник Юаньчжэн, с чего бы вдруг говорить об этом прямо сейчас?
Поглаживая подбородок, Цзян Липин задумчиво размышлял: «Неужто его взбесили эти похабные речи?.. Да ну, брехня. Какой мужик при случае не зальёт за воротник да не сболтнет сальность?»
Впрочем, если припомнить, сам Цзян Цун грязных слов отродясь не выговаривал, хотя прежде и не препятствовал, когда другие чесали языками.
Снежные очки оказались штукой нехитрой, и вскоре ими обзавёлся каждый. Едва на следующий день разгорелось солнце, каторжане высыпали на улицу испробовать обновку. Впрочем, многие тут же заворчали: смотреть на белоснежные равнины и впрямь стало легче, глаза больше не резало, но штуковина на лице сидела непривычно и давила, а главное — из-за узких щелей угол обзора сильно сузился, отчего вокруг мало что удавалось разглядеть.
Ли Цинвэнь тоже немного походил в очках и ощутил неудобство. Но тут уж ничего не поделать: с непривычки всякая вещь мешает, придётся носить не снимая, пока не войдёт в привычку. В конце концов, защита глаз куда важнее мелкой помехи.
Глаза Цзян Цуна обладали феноменальной зоркостью, потому он первым оценил пользу поделки: в узкой щелочке очков взгляд не рассеивался, а точно фокусировался на добыче среди ослепительной белизны. С той поры, отправляясь на улицу, парень неизменно надевал берестяные очки, смастеренные мальчиком.
Незаметно подкрались последние дни двенадцатого месяца. Пусть они и прозябали здесь на правах каторжников, приближение великих праздников требовало шумного и веселого торжества. Обычаи в Великой Лян от края к краю разительно отличались: если для уроженцев провинции Бинчжоу главным событием являлся Новый год, то для жителей Хунчжоу новолетьем считался праздник Юаньчжэн — тот самый первый день года.
Сойдясь под одной крышей, уроженцы двух провинций удвоили число праздничных дней... А раз так, мужики снова собрались на охоту — благо уходить далеко не требовалось, ограничились парой десятков ли вокруг лагеря.
В этой вылазке каждый на собственной шкуре ощутил пользу берестяных очков. Мужики наперебой хвалили Ли Цинвэня, покатывая пальцы вверх: придумать такую спасительную штуку за пару дней — поистине, юное поколение внушает почтение!
Ли Цинвэнь лишь смущённо улыбался: великого ума тут не требовалось, просто ему посчастливилось повидать на своём веку больше, чем другим.
Из-за большого скопления людей поблизости от лагеря крупного зверя давно выбили, кругом снували лишь зайцы да фазаны, так что вылазка обошлась без смертельного риска. Впрочем, даже в этой отрезанной от всего света суровой глуши не они одни суетились, запасая припасы к праздникам.
Лагерное командование выслало солдат на охоту ещё загодя: созвав большую ватагу, воины ушли в тайгу и до сих пор не возвращались — видать, забрались в самую непролазную чащу.
Да и прочие каторжники, коих прежде и видно не было из землянок, в последние дни постоянно попадались Ли Цинвэню на глаза. Одни долбили лёд на реке, пытаясь добыть рыбы, другие с копьями бродили по сугробам. Увы, промыслового дела они отродясь не знали, потому возвращались с пустыми руками.
Пока Ли Цинвэнь изгалялся в наблюдениях за беспомощными бедолагами, несколько из них подошли к Цзян Липину с просьбой выменять немного рыбы да дичи на свои вещи.
Цзян Липин был душой-человеком и прямым мужиком. Пусть у бедолаг за душой водились лишь сушёные грибы да вяленые лесные ягоды, он без колебаний согласился наловить для них рыбы. В ответ каторжники рассыпались в столь пышных и мудреных благодарностях, что Ли Цинвэнь лишь хлопал глазами, половину слов не разбирая.
Едва грамотеи удалились, Цзян Липин утирает пот со лба и тяжело вздыхает:
— С этими книжниками вести разговор — настоящая каторга! Сказали бы по-простому, так нет же, навертят словесных кружев, аж голова гудит!
Побурчав, он созвал мужиков и отправился на реку пробивать проруби.
Вскоре Цзян Цун привёл остальных охотников. Двое саней были загружены доверху. Перво-наперво они явились к адъютанту Чжоу Фэнняню, отдали часть добычи, а оставшееся приволокли к своей избе прямо под носом у конвоиров — и никто их не остановил.
На санях горами лежали тушки фазанов да зайцев. Добычи привалило немало, вот только ощипывать да свежевать такое количество — забота не из лёгких.
Старина Син, схватив пару вычищенных тушек, тайком прошмыгнул к лагерной кухне и выменял у кашеваров белого риса, соевой пасты да соли.
Лагерные стряпухи, разглядев его замасленную, откормленную физиономию, зашипели от зависти:
— Слыхали мы, что ты с этими каторжниками в одной избе промышляешь. Видать, несладко живете — ишь как морду наел, от тебя за версту жиром пахнет!
Старина Син, частый гость на армейской кухне, где он тайком выменивал выпивку, лишь беззаботно отмахнулся:
— Да кабы охота была, сами бы заглянули на огонёк. Только порожним к бабам ходить не резон — надобно хоть жратвы какой захватить да винца.
— Тьфу на тебя, старый хрыч! — плюнул повар. — Поживился, так сиди молча да не умничай! Выметайся отсюда, пока наряд не припёрся, а не то и нам из-за тебя бока понаминают!
— Постой-ка, — окликнул его старшой армейской кухни. — А шкурки заячьи куда девали? Вещь-то знатная! Мы тут с зари до тёмна у котлов паримся, ноги вконец отморозили. Хотим сапоги заячьим мехом подбить. Кабы принёс, я б тебе ещё с тридцать цзиней соли отсыпал.
Кухонное начальство общую кучу припасов знало наперечёт, да только соль в амбарах числилась с избытком, и учёт за ней вели сквозь пальцы. Потихоньку отсыпать жменьку-другую — грех невеликий, никто и не кинется.
Да и что греха таить, нижним чинам в этих глухих краях жилось едва ли слаще, чем ссыльным: все лакомые куски забирали офицеры, а рядовым доставались шиши. Вот и приходилось крутиться, промышляя мелкими гешефтами, за которые в случае чего не вздёрнут на виселице.
Старина Син знал, что артели Цзян Липина соль нужна зарез, а потому, не раздумывая, ударил по рукам и, довольный, поковылял к себе.
Повара же принялись заново пластать фазанов да зайцев. И хотя для виду поворкивали, мол, перо ощипано кое-как, а у самих рожи так и расплывались в улыбках. Одно дело — у котла крутиться да тайком обрезки тырить, боясь окараться, и совсем другое — навалиться на полсотни цзиней свежатины и наесться от пуза!
***
В Бинчжоу предновогодних обычаев хватало. Главное — вымести избу да почистить печные дымоходы перед праздниками. Дождавшись редкого погожего денька, в доме гасили очаг. Ли Цинжуй и Цинчжо принимались выгребать сажу, а Цинвэнь вместе с дядей Маоцюнем отправлялся к проруби — за водой да постирушками.
Дома Цинвэнь носил мягкий хлопок, который отстирывался шутя, но здешняя дерюга — грубая, посконная посконь — от воды колом вставала. Пальцы сводило, силёнок не хватало промять этот дубовый холст. Нажмёшь сильнее — брызги летят во все стороны, одежда намокает, а на морозе это чистая мука.
Дядя Маоцюнь, мужик неотёсанный, привык носить порты, пока те на нём в труху не рассыплются. Он просто окунал рубаху в ледяную воду, парочку раз жмякал и сходу принимался крутить. Цинвэнь глядел на его «стирку» и качал головой: дядя полоскал ветошь точно требуху в кипятке — окунул, вытащил, а то, не дай бог, переварится!
Пока Цинвэнь беспомощно барахтался со своим куском дерюги, вернулся Цзян Цун. Не говоря ни слова, он забрал из рук парня мокрое месиво, даровав Цинвэню долгожданное спасение.
***
Провозившись в хлопотах несколько дней, в самую новогоднюю ночь избы никто не покидал. Мужики усаживались на кане, подогнув ноги, и травили былые байки. Только так, за разговорами о прошлом, удавалось хоть ненадолго утолить гложущую тоску по родному краю.
Цинвэнь слушал вполоуха, а мысли его витали далеко отсюда. Посчитать — так уже несколько месяцев прошло, как они покинули родные места. Время летит незримо... Интересно, чем сейчас занимаются дома?
Когда они уезжали, забрали с собой почти все сбережения. Матушке с отцом, верно, пришлось приналечь на варку солодовой патоки, чтобы подсобрать грошей на праздники, а иначе и встретить Новый год было бы не на что.
Цинвэнь шепнул о своих страхах старшим братьям. Цинжуй с Цинчжо лишь переглянулись и усмехнулись: мол, не забивай голову, нынче семья на ноги встала куда крепче прежнего, так что без праздника родичи не останутся.
Впрочем, не успело остыть утешение, как Цинжуй подался ближе и тихонько спросил:
— Сынок, а ты не помнишь, сколько у нас там патоки из сорго оставалось? Многаль за неё выручить можно?
Цинчжо тут же подхватил:
— А старший брат Цю не сказывал, когда в следующий раз за товаром вернётся?
«Эх вы, утешители... — вздохнул про себя Цинвэнь. — Сами едва держатся, а туда же — успокаивать!»
Перед отъездом Цинвэнь дольше всех пробыл в деревне, а потому принялся притопывать про себя: зерна в закромах оставалось вдоволь, да если ещё пару-тройку раз продать патоку до наступления морозов, то копейка в доме завелась обязательно.
Стоило кому-то кликнуть, что пора бы и застряпать праздничный ужин, как Цинвэнь соскочил с кана:
— Я сам! Я всё сделаю!
И то верно: не из бахвальства Цинвэнь вызвался к печи. В этой мужицкой ораве стряпать по-человечески не умел никто, кроме него. Столько припасов натащили к празднику — грех испортить хорошую хавку!
Едва он шагнул к очагу, следом подтянулся и Цзян Цун. Перегородка печного кана разгоралась быстро, но кухонные хлопоты ничуть не мешали переговариваться с мужиками в комнате.
Дичь к зиме успела нагулять жирку: и зайцы, и фазаны были маслянистые, наливные. Засучив рукава, Цинвэнь отобрал самых упитанных птиц, нутряной жир выскреб и отправил в котелок — перетапливать.
Кухонный нож был туп да тяжёл, Цинвэню с ним справиться было не под силу, а потому поруку поручили Цзян Цуну: тот ловко пластал тушки на куски да рубил кости. Нарубленное мясо Цинвэнь тут же густо пересыпал солью. Старина Син выменял соль с запасом, так что экономить не приходилось.
Мутную воду из-под промытого риса залили в таз с рыбой, сушёные лесные грибы поставили разбухать... Цинвэнь крутился у печи без устали.
Когда основные припасы разложили, на подмогу подоспел кто-то из мужиков. Цинвэнь отдал ему рис — варить в келье старины Сина. Цинжуй с Цинчжо отправились в соседний придел раздувать пламя под котлом, где уже лежала приправленная рыбёшка.
Угадав момент, Цзян Цун подбросил дров. Едва вытопленный птичий жир заскворчал, Цинвэнь начал опускать туда фазаньи тушки. Едоков собралось много, так что жарить пришлось целыми мисками.
Густой, упоительный дух жареной птицы мигом разнёсся по избе. Гвалт на кане сам собой утих: жареного в масле здесь не видывали давно, и этот густой аромат пьянил не хуже крепкого вина.
Вслед за птицей в раскалённый жир пошли заячьи порционные куски. Едва первая партия очутилась в блюде, чья-то ловкая рука тут же стянула горячий кусочек. Хрустящая румяная корочка, пропитанная солью и мясным соком, источала такой сногсшибательный запах, что мелкие косточки прожёвывались и проглатывались сами собой, без остатка!
У Цзян Цуна, орудовавшего кочергой, руки были измазаны в саже, поэтому Цинвэнь сам отломил пару сочных ломтей и отправил ему прямо в рот.
Цзян Цун медленно прожевал и кивнул:
— Вкусно.
Для любого повара нет похвалы лучше. Рассиявшийся Цинвэнь принялся делить разбухшие грибы: часть пустил на тушение с фазаном, часть обжарил с мясом, а остатки перетёр в густую грибную пасту. Напоследок в раскалённой жаровне быстрым полымем припустили миску свежей китайской капусты.
Запах стряпни вырвался на улицу, и вскоре на огонёк заглянули двое сослуживцев старины Сина.
Яства вышли простыми, без изысков, да только мужики за зиму изголодались, аппетит у всех был зверский. Благо подмастерья крутились рядом, иначе Цинвэнь уморился бы до смерти.
В доме установился тот самый тёплый, уютный дух домашнего очага, от которого на душе становится светло. Когда столы ломились от яств, мужики весело подхватили пиалы и, заменяя хмельное студёной водицей, со звоном сдвинули посуду.
Цзян Липин, как старший в артели, осушил свою пиалу и с чувством произнёс:
— Дай-то Бог, чтобы и впредь каждый год мы вот так же, вместе, праздник встречали...
— Вестимо дело! — дружно хором ответили мужики и махом выпили до дна.
Под шумные шутки и байки пролетел первый Новый год Ли Цинвэня в этом чужом, но ставшем родным мире.
***
Наутро настал праздник Юаньчжэн, который почитали уроженцы провинции Хунчжоу. Мужики давно облизывались на лещину да кедровые орехи и давай допытываться: мол, не пора ли калёнки замутить?
В Хунчжоу орехи тоже водились, да только здешним и в подмётки не годились — крупное зерно в красноватой скорлупе само просилось на зуб.
Цинвэнь отсыпал небольшую торбу про запас: решил весной высадить их неподалёку от дома. Кабы прижились — за орехами не пришлось бы тащиться за тридевять земель.
Услыхав его затею, мужики зашлись хохотом: кедр-то поспевает десятка два лет! Пока дождёшься урожая — зубы вывалятся.
Заведя разговор о семенах, Цинвэнь вспомнил про закрома, разоренные в беличьем дупле, и выгреб находки на свет. Незнакомые косточки да зёрна он отложил отдельно — опустит весной в землю, да посмотрит, что за диво вырастет. От этой мысли сердце сладостно замерло в предвкушении.
Калить орехи никто из артельщиков не умел, так что Цинвэню снова пришлось браться за дело самому. Для пробы он отсыпал жменьку в глиняный горшок, непрестанно помешивал да доставал по ядрышку — проверял, пропеклись ли.
Благо глина прогревалась небыстро, а то сгорели бы орешки в уголь при первом же заходе.
Испортив пару порций, Цинвэнь навострился, и дело пошло споро.
Прежде он привык кушать орехи с надколотой скорлупой, да не ведал, как добиться такого скола на жаровне. Но пока парень ломал голову, мужики наловчились лузгать калёные орехи зубами — щёлкали, только треск стоял. Глядя на их железные челюсти, Цинвэнь махнул рукой: зачем мудрить, коли и так идёт на ура?
Душистый, маслянистый дух калёного кедрового ядра не походил ни на хлебный, ни на мясной. То был особый, изысканный аромат, который пленил каждого без исключения.
И надо же было кому-то среди всеобщего хруста глубокомысленно вздохнуть:
— Эх... Кабы про здешние орешки в столице прознали, не пришлось бы нам их видать — всё б на государев двор уходило, как дань...
Эти слова подействовали мгновенно. Челюсти на миг замерли, а затем мужики с удвоенным ожесточением принялись лузгать орехи — пока чиновники не отняли!
***
Праздники миновали, и отбывать праздность мужикам запретили. Цзян Липин со своей артелью ежедневно отправлялся за несколько верст от избы — на муштру и военную выучку. Цинвэнь пару раз сбегал глянуть на учения, но Цзян Цун был настолько погружён в строй, что даже взглядом одарить его не мог. Поняв, что ловить там нечего, парень забросил эти вылазки.
Смастеренные артельщиками волокуши да берестяные очки незамедлительно привлекли взоры регулярной стражи. Доложили начальству, и адъютант Чжоу Фэннянь вызвал к себе Цзян Липина с Цзян Цуном. Выслушав объяснения, господин Чжоу пришёл в неописуемый восторг и тут же отдал приказ наладить производство очков и саней для всего гарнизона.
Обе штуковины оказались вещью неоценимой, в особенности очки: от слепящего снега пол-отряда едва не лишилось зрения, а эта простая поделка спасла положение.
За верную службу полагалась награда. Господин Чжоу спросил, чего бы они хотели в уплату за смекалку. Цзян Липин промолчал, лишь перевёл взгляд на Цзян Цуна — он чувствовал, что у того на уме есть заветная просьба.
http://bllate.org/book/15828/1439592
Готово: