Всё совещание Сюаньсюань просидел на удивление тихо и послушно. Он привалился к широкой, тёплой груди отца, обхватив его за шею пухлыми ручонками, и, затаив дыхание, перебирал маленькими пальчиками густые, мягкие волосы Лу Тинфэна: то накручивая пряди на пальцы, то распуская их, заворожённо глядя, как они пружинят и возвращаются на место. От этого монотонного, успокаивающего занятия его собственные веки начинали тяжелеть, а дыхание становилось ровнее и глубже, сливаясь с тихим гулом проектора.
Лу Тинфэн не мешал ему, позволяя играть, но сам не сводил глаз с экрана, где мелькали графики, диаграммы и столбцы цифр. Это было не рядовое собрание — обсуждался стратегический план развития корпорации на целый год вперёд, требующий предельной концентрации, умения вникать в каждую деталь и принимать судьбоносные решения. В зале пахло дорогим эспрессо, свежей бумагой и едва уловимым, терпким ароматом чьего-то парфюма; слышался приглушённый, деловой гул голосов, прерываемый лишь сухим щелчком кнопки проектора да тихим, сонным сопением сына, уткнувшегося носом в воротник рубашки отца.
Наконец, когда совещание завершилось, Сюаньсюань, утомлённый долгим сидением и скукой, совсем сник. Он уже не играл с волосами, а просто лежал, привалившись к груди отца, как тряпичная кукла, и его веки, отяжелевшие, словно налитые свинцом, то и дело смыкались. От малыша пахло детской присыпкой, молоком и ещё чем-то неуловимо родным, тёплым. Чувствуя, как маленькое тельце обмякло в его руках, Лу Тинфэн бережно подхватил сына и широкими, размашистыми шагами направился к себе в кабинет, оставляя за спиной опустевший конференц-зал.
— О, вы уже вернулись? — Хэ Ян отложил планшет и, похлопав ладонями, стряхивая с пальцев крошки от печенья, которое он только что ел, собрался встать с дивана. В комнате витал сладкий аромат ванили и шоколада, а на журнальном столике сиротливо лежали пустые, блестящие фантики от конфет. Лу Тинфэн жестом остановил его, мягко, но настойчиво усаживая обратно. — А Сюаньсюань как с тобой оказался?
— Этот маленький проказник сам увязался за мной в конференц-зал, — усмехнулся Лу Тинфэн и легонько, любовно взъерошил сыну волосы.
— Да ладно? Вот же неугомонный! — Хэ Ян покачал головой и, перевед взгляд на малыша, строго, но без злости спросил: — Сюаньсюань, посмотри на меня. Ты не мешал папуле работать?
— Нет, — ответил малыш, не поднимая головы, уткнувшись лицом в плечо отца. — Я был хорошим. Очень послушным.
— Он и правда не мешал, — подтвердил Лу Тинфэн. — Просто заскучал, бедняга. Смотри, совсем раскис, даже шевелиться не хочет.
Хэ Ян только сейчас как следует разглядел сына. Утром, когда они выходили из дома, Сюаньсюань был бодр, весел, носился по холлу, как заведённый, и его глазёнки сияли любопытством. А теперь он выглядел как самый несчастный, утомлённый жизнью ребёнок на свете: пухлые губки были обиженно поджаты, а ресницы дрожащими тенями лежали на щеках. Хэ Ян протянул руку и легонько, едва касаясь, погладил его по мягкой, тёплой щёчке, чувствуя под пальцами нежную, шёлковую кожу.
— Ну, ничего, малыш, — Лу Тинфэн легонько подбросил его на руках, привлекая внимание. — Я уже попросил дядю Сяо Сюя привезти сюда одну суперкрутую, огромную машину. Сможешь играть с ней прямо здесь, в кабинете.
— Правда? Ура-а-а! — Глазёнки Сюаньсюаня мгновенно загорелись, и он, просияв, обхватил лицо отца пухлыми ладошками и звонко, с чувством чмокнул его в щёку. — Спасибо, папуля! Ты самый лучший!
— Ладно, ладно, хватит подлизываться, — улыбнулся Лу Тинфэн и, взглянув на часы, объявил: — Уже половина первого. Пойдёмте обедать.
Хэ Ян хотел было сказать, что совсем не голоден, но, представив, как Лу Тинфэн начнёт ворчать и читать ему нотации о пользе правильного питания, лишь вздохнул, поднялся с дивана и послушно поплёлся за ним.
Столовая встретила их привычным гулом голосов, звоном посуды и густыми, аппетитными запахами жареного мяса, чеснока и пряных трав. В прошлый раз босс появлялся здесь с хозяйкой, а сегодня пришёл ещё и с сыном. Счастливая семья из трёх человек во всей своей красе предстала перед глазами сотрудников, и у всех, кто это видел, невольно щемило сердце от умиления и лёгкой, белой зависти. Те немногие женщины, что всё ещё лелеяли в глубине души робкие, бесплотные мечты о красавце-президенте Лу, теперь окончательно и бесповоротно расстались со своими иллюзиями. Им оставалось лишь, горестно вздыхая, ковыряться палочками в своих тарелках, глядя на это недосягаемое, чужое счастье.
— Сынок, что будешь есть?
Лу Тинфэн, держа Сюаньсюаня на руках, стоял в очереди и терпеливо ждал ответа. Но малыш, который ещё утром умял бы целую гору, а потом, в офисе, съел столько конфет и шоколада, что хватило бы на небольшой отряд, был совершенно сыт. Он лишь вяло помотал головой, даже не взглянув на витрину с аппетитными, дымящимися блюдами.
Хэ Ян и Лу Тинфэн тревожно переглянулись: это было совсем не похоже на их маленького обжору. Обычно он, едва завидев еду, начинал тянуть к ней ручонки и требовательно кричать: «Дай! Хочу!», а тут — полное равнодушие. Однако Лу Тинфэн был не из тех, кто позволяет ребёнку оставаться голодным. Он решительно набрал полный поднос: несколько блюд, которые больше всего любили и Сюаньсюань, и Хэ Ян, и, поставив всё это на стол, строго, не терпящим возражений тоном заявил:
— Так, слушайте меня оба. Если вы сейчас не съедите всё, что здесь лежит, — он обвёл взглядом жену и сына, — то забудьте о любых перекусах, сладостях и вкусняшках до самого вечера. Понятно?
Эта угроза подействовала безотказно: отец и сын испуганно переглянулись, и в следующую секунду оба, как по команде, схватились за ложки и принялись с удвоенным усердием поглощать рис и суп, заедая всё это овощами и мясом.
Глядя на эту парочку, Лу Тинфэн только вздыхал, потому что с каждым днём аппетит его драгоценной жены и сына вызывал у него всё больше тревоги. Хэ Ян стал ужасно привередлив в еде: налегал на булочки, пирожные, печенье и прочие вредные перекусы, а нормальную, здоровую пищу ел всё меньше и меньше, ковыряясь в тарелке, словно измученная птичка. А ведь у него и так был слабый желудок! Нет, так дело не пойдёт, пора принимать жёсткие меры, — твёрдо решил Лу Тинфэн, глядя, как его драгоценная жена вяло ковыряется палочками в тарелке.
— Жена, ну не ешь ты один только рис, — мягко, но настойчиво произнёс он. — Съешь хоть немного овощей. Пожалуйста.
— А ты, Лу Хаосюань! — он перевёл строгий взгляд на сына. — Как ты смеешь выкидывать капусту? Ты должен есть овощи, чтобы вырасти большим и сильным!
Сюаньсюань, насупившись, вяло ковырялся ложкой в тарелке, гоняя по ней несчастные кусочки брокколи, и при первой же возможности незаметно скидывал их на поднос.
— Муж мой, — Хэ Ян надул щёки, оттопырил нижнюю губу и посмотрел на Лу Тинфэна своими огромными, невинными, умоляющими глазами, растягивая слова с той особенной, капризной интонацией, от которой у Лу Тинфэна всегда подгибались колени, — я правда больше не могу. Ну пожалуйста-пожалуйста.
У Лу Тинфэна мгновенно растаяло сердце — против этого мягкого, обволакивающего, капризного голоса, против этого умоляющего взгляда он был совершенно бессилен.
— Ну хорошо, хорошо, — сдался он, махнув рукой. — Выпей ещё хотя бы глоток супа, и можешь не есть. Договорились?
Хэ Ян послушно, как примерный ученик, поднёс пиалу к губам и сделал большой, шумный глоток, а затем, с облегчением выдохнув, одарил мужа благодарной, сияющей улыбкой.
— Папуля, я тоже больше не хочу есть, — тут же подал голос Сюаньсюань, с надеждой глядя на отца.
— Нет, — отрезал Лу Тинфэн, даже не взглянув на него.
Малыш обиженно втянул голову в плечи и, надув губы, снова принялся ковыряться в тарелке, а в его маленькой головке билась одна-единственная, полная вселенской несправедливости мысль: «Почему папе можно, а мне нельзя? Чем я хуже?»
Но Лу Тинфэн не дал ему долго размышлять над этой несправедливостью. Он придвинул стул вплотную, так что их колени соприкоснулись. Он аккуратно забрал ложку из вялых пальцев сына, зачерпнул немного риса, смешанного с мелко нарезанными овощами, и поднёс к губам малыша. — Открывай ротик, самолёт летит, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни капли привычной властности, только бесконечное терпение. Сюаньсюань, видя, что сопротивление бесполезно, послушно открыл рот, и Лу Тинфэн осторожно вложил туда ложку, следя, чтобы ребёнок не подавился. Каждое его движение было выверенным, бережным, словно он держал в руках не обычную столовую ложку, а хрупкую драгоценность.
Все, кто находился в столовой, замерли с открытыми ртами. В повисшей тишине стало слышно, как где-то в углу с глухим стуком упала ложка, а кто-то из младших менеджеров поперхнулся чаем, закашлявшись в кулак. Неужели это тот самый Лу Тинфэн? Тот, чей ледяной, пронизывающий взгляд мог заморозить кровь в жилах даже самых опытных партнёров? Сейчас же этот «ледяной король» сидел, склонившись над тарелкой сына, и его лицо, обычно непроницаемое, как маска, светилось такой мягкой, почти детской нежностью, что у присутствующих перехватило дыхание.
«Наверное, это любовь растопила этот айсберг, только любовь способна на такое», — думали они, украдкой поглядывая на эту трогательную, невероятную картину. Что бы ни писали жёлтые газеты, какие бы грязные слухи ни распускали недоброжелатели в сети, все, кто работал в этой компании, знали правду. Их босс был не плейбоем и не жестоким тираном, а самым настоящим подкаблучником, рабом своей жены и любящим, заботливым отцом.
Наконец, когда обед был с грехом пополам закончен, Лу Тинфэн повёл жену и сына на небольшую прогулку по зданию — просто чтобы размяться и помочь пищеварению. Они неспешно прошлись по широким, светлым коридорам, где пахло полиролью и бумагой, а из-за стеклянных дверей доносился приглушённый стрекот клавиатур и обрывки телефонных разговоров, спустились в холл, залитый мягким, золотистым светом, льющимся сквозь огромные панорамные окна, поздоровались с парой сотрудников, а потом вернулись обратно в кабинет.
В небольшой, уютной комнате отдыха, примыкавшей к кабинету, где пахло лавандой от постельного белья и едва уловимо — дорогим парфюмом Лу Тинфэна, они втроём улеглись на широкую кровать, собираясь немного подремать после обеда. Плотные шторы были задёрнуты, и лишь тонкая, золотистая полоска света пробивалась сквозь щель, рисуя на полу дрожащий, солнечный узор. Но Сюаньсюань, словно в него вселился бес, был полон энергии и ни в какую не желал засыпать. Он вертелся, крутился, хихикал, пинал одеяло, его маленькие, тёплые пяточки то и дело упирались в бок Хэ Яна, всячески мешая родителям отдохнуть.
Хэ Ян, проявив чудеса терпения, принялся мягко, но настойчиво его уговаривать:
— Сюаньсюань, солнышко, если ты не хочешь спать, то чем бы ты хотел заняться? Но все остальные братья и сёстры сейчас тоже отдыхают. Ты не можешь пойти и мешать им — это невежливо. Понимаешь?
Сюаньсюань, подумав, важно кивнул: он всё понял, и, смирившись со своей участью, послушно улёгся между папой и папулей, уставившись в потолок. Прошло совсем немного времени, и его ровное, умиротворённое дыхание возвестило о том, что маленький упрямец наконец-то уснул, и в комнате воцарилась та особенная, тёплая тишина, которая бывает только тогда, когда спит ребёнок.
Лу Тинфэн, перегнувшись через спящего сына, осторожно, чтобы не разбудить, взял руку Хэ Яна — тёплую, чуть влажную от недавнего сна, — поднёс к губам и запечатлел на тыльной стороне его ладони долгий, нежный, благодарный поцелуй, чувствуя, как под губами бьётся тонкая, голубая жилка.
— Я знаю, что ты сделал для нас сегодня, — прошептал он, его губы едва касались кожи Хэ Яна, оставляя на ней лёгкое, горячее дыхание. — Ты встал стеной между мной и этой грязью. Ты защитил нашу семью.
В этих словах не было громких признаний, но в них звучала такая глубокая, первобытная благодарность, что у Хэ Яна защипало в глазах. Он почувствовал, как рука мужа сжимает его пальцы чуть сильнее, anchoring его в реальности, напоминая: ты не один. Мы вместе. И пока мы вместе, нам ничего не страшно.
— Ты моё чудо, А Ян, — выдохнул Лу Тинфэн, целуя его запястье там, где билась тонкая, голубая жилка. — Моё самое большое сокровище.
Он сказал «хорошо», но в это короткое слово было вложено гораздо больше: он чувствовал, что Хэ Ян любит его, защищает его, готов за него бороться, и от этого на душе становилось невыразимо тепло и радостно, а в груди разливалось пьянящее, щемящее чувство благодарности. Ему хотелось целовать его, обнимать, прижать к себе и никогда не отпускать.
http://bllate.org/book/16098/1613135
