Этой ночью Цзи Цюхань вымотался до предела — так выматываются только после долгого, изнурительного бега, когда тело уже не чувствует ничего, кроме глухой, ноющей пустоты.
Кошмар закончился, но не отпустил — его, словно привязанного к тяжёлому камню, швырнули в самое сердце мёртвого озера, и он тонул в бескрайней, беззвучной тьме, падал и падал, а вокруг, в толще ледяной воды, медленно всплывали разбухшие, побелевшие обрывки человеческих тел — женские руки, женские ноги. Они проплывали мимо, почти касаясь его лица, и где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, ещё билось его сердце — глухо, редко, словно отсчитывая последние секунды. От этого безмолвного, жуткого хоровода не было спасения.
А потом — голос, далёкий, едва различимый, но свой, до боли знакомый: голос Цзян Чжаня.
И в тот же миг падение прекратилось. Тело, только что летевшее в бездну, вдруг оказалось в знакомом тепле — обжигающем после ледяной воды, — в знакомых руках, прижатое к знакомой груди, где мерно и надёжно билось чужое сердце. Пальцы, до судороги сжимавшие невидимую корягу, разжались, и он позволил себе утонуть — но теперь уже в этом тепле, в этой надёжной, живой темноте.
Вэй Вэю ещё с вечера было велено «явиться с утренним обходом», так что к дверям спальни он подошёл ни свет ни заря. Служанка, караулившая у входа, с поклоном преградила путь:
— Господин сейчас разговаривает с господином Цзи. Беспокоить нельзя. Молодой господин Вэй, прошу прощения, не могли бы вы подождать?
— А?.. А, ну да, конечно. Я тогда позже зайду, после завтрака.
Вэй Вэй уже дошёл до лестницы — и замер, потоптался на месте, развернулся и, чувствуя себя последним дураком, поплёлся обратно.
— Слушай, я, это... не то чтобы голодный. Подожду у дверей.
«В конце концов, в кабинете остался мой товарищ, гриб И, связанный со мной узами революционной дружбы. Не могу же я бросить его на произвол судьбы».
Ждать пришлось долго — так долго, что ноги затекли и начали предательски гудеть. Из-за двери не доносилось ни звука — только глухая, ватная тишина, от которой почему-то становилось ещё тревожнее. Только когда Вэй Вэй уже всерьёз подумывал о том, чтобы сесть прямо на пол, замок щёлкнул, и дверь наконец открылась.
Вчерашняя авария на шоссе и багровые рубцы на спине Цзи Цюханя разожгли в душе любопытного Вэй Вэя целый пожар вопросов. Но стоило ему переступить порог и увидеть человека на кровати, как все слова застряли в горле — он и сам не понял почему.
Цзи Цюхань полулежал, откинувшись на подушки, и лицо его было спокойным, почти безмятежным, но бледным до такой степени, что высокая температура словно стёрла с него всю обычную резкость, всю жёсткую, военную собранность. Теперь он напоминал белую бабочку, что в дождливый день опустилась на карниз, хрупкую, невесомую, готовую вспорхнуть от малейшего шума. Вэй Вэй невольно ступал тише, боясь даже дышать в его сторону: хотелось не спугнуть.
— Брат Цзи, как вы себя чувствуете? Температура ещё держится?
— Уже нет. Вэй-ишэн, простите, что доставил вам столько хлопот вчера. — Цзи Цюхань едва заметно кивнул. В руках он держал стакан с горячей водой, и белый пар, поднимавшийся над краем, понемногу возвращал его щекам хоть какое-то подобие живого румянца.
— Какие хлопоты, какие хлопоты! Брат Цзи, зовите меня просто Вэй Вэй, без церемоний!
Вэй Вэй провёл беглый осмотр и уже собирался что-то сказать, когда из ванной вышел Цзян Чжань — с влажными после душа волосами, на ходу вытирая их полотенцем, и в комнату вплыл свежий, чуть терпкий запах мыла и нагретой кожи.
— Ну, что там? — бросил он, даже не поздоровавшись.
— Доброе утро, брат Цзян. С братом Цзи всё в порядке, температура спала. Я оставил лекарства, на упаковке всё расписано. Главное сейчас — не простудиться, беречься от сквозняков.
Услышав короткое «в порядке», Цзян Чжань молча забрал у Цюханя стакан.
— Брат Цзи, эта температура — она ведь от переутомления, — Вэй Вэй, улучив момент, понизил голос до заговорщического шёпота и скороговоркой добавил: — Вам бы отдохнуть как следует... И вот ещё что: может, и брата Цзяна заодно уложите? Он уже бог знает сколько толком не спал, если так дальше пойдёт, организм просто не выдержит. Я ему сто раз говорил — ноль внимания... А, брат Цзи! Лекарство я уже отправил, скоро принесут. Принимайте вовремя, хорошо?
Цзян Чжань тем временем снова наполнил стакан горячей водой, вложил его в ладони Цюханя и сел на край кровати.
— Допивай. Завтракать спустишься или принести сюда?
Цюхань наклонился к нему и что-то тихо ответил — так тихо, что Вэй Вэй, как ни напрягал слух, ничего не разобрал. Цзян Чжань чуть подался вперёд, слушая, и в этом простом движении было столько бережной, почти интимной близости, что Вэй Вэй поспешно отвёл глаза и притворился образцовым грибом — благо опыт уже имелся.
За окном, после вчерашнего дождя, распогодилось, и солнечный свет, яркий, молодой, весенний, лился сквозь серые шторы, как будто кто-то опрокинул стеклянную бутылку с жидким золотом, и теперь оно текло по полу широкой, сияющей рекой. В комнате пахло нагретой тканью и едва уловимым ароматом лекарств — тем самым, что остаётся после долгой, беспокойной ночи. Тяжёлые портьеры, ещё вчера задёрнутые наглухо, теперь были чуть раздвинуты, и в этой полоске света кружились, вспыхивали и гасли мельчайшие пылинки; от одного взгляда на них веяло чем-то тёплым, живым, обещающим, тем самым запахом весны, что просыпается после долгого ливня.
— Ты ещё здесь? Чего стоишь?
Вэй-лампочка, в мыслях уже планировавший весеннюю вылазку с коллегами, вздрогнул, услышав своё имя. Только теперь он вспомнил, что у него есть побочное задание — спасти боевого товарища.
— Э-э... Брат Цзян, А-Цянь всю ночь простоял на коленях в кабинете. Я видел — он белый как мел, даже завтракать не стал. А у него желудок слабый... Может...
— Ах да, точно, — Цзян Чжань хлопнул себя по лбу с таким видом, будто только что вспомнил о сущем пустяке.
— Ты заставил И Цяня стоять на коленях всю ночь? За что? — спросил Цюхань, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.
Вот эту фразу Вэй Вэй расслышал отчётливо. А вот то, что Цзян Чжань наклонился и тихо ответил, — снова нет. Закончив объяснять, Цзян Чжань повернулся к Вэй Вэю и, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном, бросил:
— Иди, подними его.
— Понял, брат Цзян! Уже бегу! — Вэй Вэй сорвался с места, радуясь, что гроза миновала.
— Эй, погоди, — Цзян Чжань остановил его уже на пороге. — Пусть ему принесут завтрак прямо в комнату. И сам его осмотри.
Вэй Вэй закивал, пятясь к двери, а про себя усмехнулся: «Заставил стоять на коленях, а теперь жалеешь? Ну-ну».
Завтракать в постели Цзи Цюхань не привык — слишком долго и строго он сам себя дисциплинировал. После высокой температуры мышцы ещё ныли тупой, ватной слабостью, но это было терпимо, вполне в пределах нормы. Он переоделся и спустился вниз вместе с Цзян Чжанем.
Яркое весеннее солнце заливало столовую, играя бликами на серебре столовых приборов, и при каждом движении ножа и вилки раздавался тихий, мелодичный звон — чистый, как само утро. Сквозь высокие окна был виден мокрый после дождя сад: капли ещё дрожали на кончиках листьев, и от этого всё за окном казалось подёрнутым лёгкой, сияющей дымкой. На белоснежной скатерти, натёртой до блеска, лежали длинные тени от вазы с фруктами, и в воздухе витал тонкий аромат свежесваренного кофе. Руки у Цзи Цюханя были красивые — длинные, тонкие, с проступающими синими жилками, и сейчас, когда он держал поблёскивающие нож и вилку, трудно было сказать, что холоднее: металл или его кожа.
— С аварией я уже разобрался, не думай об этом. Но машину быстро не починят — ближайшие дни Фан Бэй будет отвозить тебя на работу и забирать обратно.
Цзи Цюхань рассеянно кивнул, не заметив слова «отвозить». Брови его были чуть сведены к переносице, взгляд ушёл куда-то внутрь.
— Сокровище моё, о чём задумался? Ты сейчас вилку вместо еды съешь.
Цзян Чжань потянулся через стол, взял салфетку и бережно стёр каплю соуса с уголка его губ, и Цюхань медленно поднял руку, легко, почти невесомо провёл ладонью по глазам — словно смахивая что-то невидимое, — и та красная пелена, что застилала взгляд вчера, отступила, оставив после себя только лёгкое, саднящее жжение под веками.
— ...Ничего. Просто думаю, как я умудрился вывернуть руль не в ту сторону. Прости, что заставил тебя волноваться.
— А насчёт охраны... Я согласился, а потом пошёл на попятную. Теперь я согласен. Наверное... мне и правда нужен присмотр.
— Я ещё рта не успел раскрыть, а ты уже все мои слова сказал, — Цзян Чжань отложил вилку и нож, и лицо его стало серьёзным, даже строгим. — Сокровище моё, вчера ты меня до смерти напугал. Пообещай мне: больше никогда, ни при каких обстоятельствах — никакой бешеной скорости.
У Цзи Цюханя перехватило горло. Он не мог, просто не умел отказывать Цзян Чжаню, когда тот смотрел вот так — с этой открытой, незамутнённой тревогой.
— ...Хорошо. Больше не буду.
Цзян Чжань протянул руку, коснулся его затылка — тепло, властно — и поцеловал в лоб.
— Тебе всю ночь снились кошмары.
Цзи Цюхань, словно предчувствуя вопрос, опустил ресницы:
— ...Что я говорил во сне?
Цзян Чжань удивился:
— Сокровище, ты что, ничего не помнишь?
Цюхань нахмурился, помолчал, потом покачал головой:
— ...Только обрывки. Что-то помню, что-то нет. Со мной так часто бывает. — Он сделал паузу, и голос его стал глуше. — Я рассказывал про Цзи Ся, да?
Цзян Чжань молча кивнул, и Цюхань медленно, глубоко вдохнул — так вдыхают перед прыжком в ледяную воду — и заговорил, медленно, тяжело, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди:
— ...Прости. Я должен был рассказать тебе раньше. И та ошибка на задании, и вчерашняя авария — всё из-за одного человека. Его зовут Чжао Юнлинь. Он — убийца, который скрывается от правосудия уже шестнадцать лет. Тогда он заманил нас с сестрой в машину... В том деревенском доме он убил тридцать три человека. Меня полиция вытащила. А Цзи Ся... осталась там.
Цзян Чжань слушал, и даже несмотря на то, что прошлой ночью уже держал в руках сухие строчки отчёта о деле 5.23 — одном из самых жестоких и кровавых в истории, — сейчас, слыша это из уст самого Цюханя, он не мог, просто отказывался представить, через какой ад прошёл тот маленький мальчик за тот бесконечный месяц.
— Цюхань... — В глазах Цзян Чжаня стояла такая боль, такая бездна нежности и ярости одновременно, что слова были бессильны. Голос его упал до шёпота: — Обещаю, теперь никто и никогда не причинит тебе вреда.
Он целовал его — легко, невесомо, почти не касаясь, — и с каждым таким поцелуем ледяная корка, сковывавшая сердце Цюханя, давала крошечную трещину, и где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, что-то начинало звенеть — тонко, едва слышно, как первый лёд на весенней реке. Дрогнули ресницы, и Цюхань сам потянулся навстречу, отвечая на поцелуй.
— ...Ничего. Я и сам уже почти ничего не помню из того времени — оно как в тумане. А вчера сорвался, наверное, потому что тот, кого мы взяли на вокзале по делу о торговле детьми... он был похож на Чжао Юнлиня, лицом похож. Я поехал в изолятор, допросил — пусто. — Он горько усмехнулся. — Наверное, я просто слишком тороплюсь. Шестнадцать лет прошло. Такие дела не раскрываются по щелчку.
Завтрак закончился. Цзи Цюхань сказал, что хочет прогуляться по саду, и Цзян Чжань понял: он даёт ему время. За окном блестели мокрые после дождя дорожки, и от земли поднимался тот самый свежий, прохладный запах, что бывает только весной, — запах, от которого хочется дышать глубже.
И Цянь всю ночь простоял на коленях — честно, без поблажек. Спина срослась с поясницей намертво — как стоял всю ночь, так и закоченел, лицо осунулось, под глазами залегли серые тени, — и когда Вэй Вэй попытался его поднять, он едва не рухнул обратно, не чувствуя ног.
— Ты дурак, что ли? — шипел Вэй Вэй, подхватывая его под мышки. — Знал же, что брат забыл про тебя, неужели трудно было хоть немного расслабиться, не сидеть истуканом?
И Цянь, наконец рухнув на кровать лицом вниз и уткнувшись в подушку так, что голос звучал глухо и неразборчиво, только буркнул:
— Хватит базара. Давай, работай. Не разомнёшь как следует — пожалуюсь главврачу.
Вэй Вэй сжимал в руках пузырёк с разогревающей мазью и думал: «Ну точно, с каждым днём всё больше на брата Цзяна смахиваешь».
Дверь была приоткрыта — Цзян Чжань толкнул её и вошёл. В комнате стоял густой запах разогревающей мази, смешанный с ароматом остывшего рисового отвара, и от этой смеси воздух казался тяжёлым, спёртым, почти видимым — как будто в нём плавала серая, невесомая взвесь. Увиденное заставило Цзян Чжаня нахмуриться.
— Я что тебе велел делать?
— Брат?! — И Цянь, оставшийся один (Вэй Вэй только что ушёл), подскочил на кровати, едва не взлетев. — ...Разве не Вэй Вэй передал, что ты разрешил мне встать?
«Вот же гадёныш! Неужели осмелился подделать приказ?!»
— Я спросил, что я велел тебе делать, когда разрешил встать, — повторил Цзян Чжань с нажимом, и в его голосе послышалась знакомая, не предвещающая ничего хорошего сталь.
В голове у И Цяня что-то щёлкнуло, перемкнуло, и до него наконец дошло:
— ...Намазаться мазью и поесть.
— Вэй Вэй заходил?
— Да, только что ушёл. Сказал, в больнице срочное дело.
Цзян Чжань подошёл ближе: на столе, как он и ожидал, стоял нетронутый завтрак, а рядом светился экран включённого ноутбука с открытыми рабочими документами.
— Я тебе раньше что говорил? Забыл поесть — возвращайся в кабинет и стой на коленях, пока не вспомнишь.
Внутри у И Цяня взвыла сирена, но, бросив быстрый взгляд на брата, он вдруг понял: нет, не злится. Наоборот — жалеет.
— Не надо, не надо, брат! У меня ноги до сих пор трясутся. Я как раз собирался поесть — ещё бы минута, и уже доедал бы...
Цзян Чжань беззлобно отвесил ему подзатыльник:
— Язык без костей. Живо за стол.
Он захлопнул ноутбук, подхватил поднос с завтраком и решительным шагом перенёс его на журнальный столик у дивана:
— Садись сюда и ешь.
Когда и откуда взялась эта привычка — есть быстро, торопливо, словно боясь, что еду вот-вот отнимут, — И Цянь и сам не помнил. Когда-то Чжоу Юй сказал про него: «Этот пацан жуёт с таким лицом, будто каждая секунда за столом — украденное время». Цзян Чжань сначала просто делал замечания — не помогло, — а потом взялся за трость, и вот это уже помогло. Правда, теперь И Цянь ел медленно только при нём.
Он сидел, держа в руках белую фарфоровую ложку, и маленькими глотками цедил рисовый отвар уже почти полчаса. Цзян Чжань сидел рядом, неторопливо перелистывая газету, и терпеливо ждал.
— Брат, мне продолжать копать под дело брата Цзи?
Цзян Чжань отложил газету, и лицо его в один миг утратило всю домашнюю мягкость, стало жёстким, деловым — таким, каким его знали подчинённые и боялись конкуренты.
— В первую очередь — Ли Гои.
— И всё, что не докопали раньше: родные родители, близкие друзья, сослуживцы из третьей группы. Чтобы через два дня всё было у меня на столе. Досконально.
— Понял. Будет сделано. — И Цянь вытянулся, как на плацу, моментально забыв о ноющих коленях.
— И ещё, — Цзян Чжань чуть наклонился и тихо добавил несколько слов.
— Но, брат... искать человека по одной только старой фотографии... — И Цянь осёкся, поймав его взгляд. — Понял. Распоряжусь немедленно.
Цзян Чжань кивнул.
— Дай-ка мне расписание на ближайшие дни.
Он пробежался пальцем по планшету, полистал вверх-вниз и вынес вердикт:
— Эти две встречи отмени. По аудиту ED подбери кого-нибудь подходящего. Чжоу Юю я сам позвоню. Два дня чтоб было свободно.
И Цянь лихорадочно запоминал, а потом всё же не удержался:
— Брат, что-то срочное?
Цзян Чжань, не поднимая глаз от финансовых новостей, бросил небрежно:
— Да нет, ничего особенного. Просто хочу выкроить время и как следует тобой заняться.
— Кх-кха!! Кха-кха-кха!!!
Глоток воды пошёл не в то горло, и И Цянь закашлялся — судорожно, взахлёб, — прижимая ладонь ко рту и чувствуя, как из глаз брызнули слёзы, а щёки залила краска.
— Кха!.. Брат, ну ты чего... не надо так...
— А, теперь боишься? — Цзян Чжань фыркнул. — А я смотрю, ты в последнее время страх потерял. Уже и в мою постель лезешь — решения за меня принимать вздумал.
— Н-нет, что ты... — По спине И Цяня градом катился пот.
Однако Цзян Чжань, вопреки ожиданиям, был сама любезность: он неторопливо закинул ногу на ногу и всем своим видом являл образец рассудительного, понимающего главы семейства.
— Я знаю, ты волнуешься за меня. Но посмотри на своего брата Цзи: он целыми днями на работе, его этими дурацкими делами заваливают по самое горло, у него голова пухнет. Не будем его больше нагружать.
— Ты ведь и сам заметил: я с ним ношусь как с писаной торбой. Так что, будь добр, не только в этом вопросе, но и во всех остальных: можешь решить сам, чтобы он не дёргался, — решай. Заставишь его волноваться — заставишь меня волноваться. А заставишь меня волноваться...
— Нет-нет-нет! — Сердце И Цяня забилось где-то в горле. — Я всё понял, брат! Обещаю! Больше никогда и ничем не потревожу ни тебя, ни брата Цзи!
Глава семейства удовлетворённо кивнул:
— Однако... что касается твоей «халатности» в расследовании — об этом, я думаю, стоит поговорить подробнее. Вечером. У меня в кабинете.
И Цянь сглотнул. Спина, только что размятая Вэй Вэем, снова одеревенела, и он почувствовал, как по позвоночнику — от шеи до поясницы — пробежал холодок.
После ужина И Цянь без всяких напоминаний поднялся наверх и, раздав подчинённым чёткие, продуманные до мелочей указания, за полчаса до назначенного срока уже стоял в кабинете — прямой, собранный, готовый ко всему. В комнате было тихо, только в углу мерно постукивали напольные часы, отсчитывая минуты до неизбежного. Густые шторы были задёрнуты, и свет настольной лампы выхватывал из полумрака только край массивного дубового стола да прямую, напряжённую фигуру И Цяня.
Ровно в девять дверь открылась, и вошёл Цзян Чжань, и И Цянь скользнул по нему быстрым, цепким взглядом: вид у брата был на удивление благодушный, а главное — руки были пусты. Ни ремня, ни трости, ни даже свёрнутой газеты. «Живём», — пронеслось в голове, и И Цянь мысленно возблагодарил брата Цзи десять миллионов раз, вот уж воистину своевременный дождь, спаситель.
Днём Цзян Чжань повёз Цюханя развеяться — в загородное поместье, к озеру, на рыбалку. В машине пахло нагретой кожей сидений и едва уловимым табаком, двигатель урчал низко и сыто, и по салону разливалась едва заметная вибрация, а за окнами проплывали умытые вчерашним дождём леса. Правда, если называть вещи своими именами, это была не столько рыбалка, сколько «Цзян Чжань составляет компанию Цюханю, который ловит рыбу».
Один край пруда — унылое, безрадостное сидение без единой поклёвки за весь день, а на другом рыба одна за другой, словно соревнуясь, сама прыгала на крючок. Вода в пруду была тёмной, почти чёрной у берегов, а ближе к середине, где солнце пробивалось сквозь кроны, вспыхивала золотыми бликами, и в этих бликах серебристые рыбины казались жидким металлом. Цзи Цюхань, вечно заваленный делами и расследованиями, отродясь не имел времени на такие праздные развлечения и уж точно не ожидал, что первый же его выезд обернётся таким оглушительным успехом. Каждый раз, когда леска натягивалась и поплавок уходил под воду, он, сам того не замечая, задерживал дыхание, а потом, вытаскивая очередную блестящую рыбину, довольно щурился.
К тому же поместье утопало в зелени — старые деревья смыкали кроны над головой, воздух был чистым и прозрачным, словно его промыли до блеска, и пахло влажной землёй, хвоей и чем-то ещё, неуловимо весенним, и на душе у Цюханя впервые за долгое время стало легко. В уголках губ то и дело проскальзывала улыбка, и даже когда Цзян Чжань протянул ему термос с желудочным сбором — той самой горькой дрянью, от которой он обычно воротил нос, — Цюхань, ни слова не говоря, запрокинул голову и выпил всё до дна, даже не поморщившись.
Он не знал, что кое-кто, желая его порадовать, даже не удосужился насадить на крючок наживку, и этот же кое-кто потом, склонившись к его плечу, с самым несчастным видом жаловался, ища утешения:
— Ну как же так? Они что, издеваются надо мной?
Голос у него был такой обиженный, почти детский, что Цюхань, сам того не ожидая, фыркнул.
Когда пришло время уходить, контраст между двумя вёдрами — при том, что просидели они у одного пруда бок о бок весь день, — был настолько вопиющим, что даже охранники, молча наблюдавшие за этим безобразием со стороны, не выдержали и стыдливо опустили глаза. «Ну это уже слишком», — читалось на их лицах. Цзи Цюхань, непривычно расслабленный и ленивый, потянулся, подхватил своё полное до краёв ведро и с плеском отлил добрую половину в пустое ведро Цзян Чжаня. Рыба забилась, засверкала чешуёй, разбрызгивая воду.
— Это тебе. В подарок, — бросил он, и в голосе его послышалась редкая, непривычная теплота.
В сумерках они возвращались вдвоём — у каждого в руке по полведра рыбы, пальцы сплетены, а под ногами, то ныряя в тень, то выныривая на свет, вилась лесная тропинка. Солнце садилось, окрашивая небо в бледно-розовый, и в этом мягком, угасающем свете всё вокруг казалось нереальным, будто сошедшим со старинной картины.
Вот из-за этих самых полувёдер Цзян Чжань и улыбался до сих пор — той самой, редкой, тёплой улыбкой, которую И Цянь видел у него только рядом с Цюханем.
И Цянь ещё раз мысленно пробежался по списку благодарностей, а Цзян Чжань тем временем подошёл к нему вплотную, и от его рубашки пахнуло всё тем же утренним холодком — видно, они только вернулись, и он даже не успел переодеться. Протянул руку:
— Ремень давай.
И Цянь, не раздумывая ни секунды, расстегнул пряжку и послушно вложил ремень в его тёплую ладонь — кожа ремня была гладкой, чуть прохладной на ощупь.
— Руки вытяни. Сам держи.
На лице И Цяня отразилось искреннее недоумение, но он не посмел задать вопрос — просто вытянул руки, держа ремень на ладонях, и застыл.
Цзян Чжань приподнял бровь, и в его глазах мелькнула тень усмешки:
— Что? Обязательно нужно, чтобы тебя отлупили, и только тогда ты будешь доволен?
— Нет-нет, что ты. — И Цянь мигом вытянулся по стойке смирно, чувствуя, как ремень на ладонях начинает казаться тяжелее, чем есть на самом деле.
Цзян Чжань неторопливо уселся за стол, и в кабинете повисла тишина — только слышно было, как он постукивает пальцами по подлокотнику, размеренно, задумчиво.
— Ну, рассказывай. В чём твоя ошибка? — Голос прозвучал буднично, почти лениво, и от этого показного спокойствия И Цяню стало только хуже.
— Слушаюсь. — И Цянь сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — В первый раз, когда брат приказал навести справки о брате Цзи, я проявил халатность: не заметил, что архивное дело было изменено, и упустил важную информацию.
— Почему проявил халатность? — В голосе Цзян Чжаня не было ни гнева, ни угрозы — только спокойный, почти ленивый интерес, от которого у И Цяня мурашки побежали по спине.
— Потому что... — И Цянь замялся, подбирая слова, и в повисшей тишине стало слышно, как мерно тикают напольные часы в углу.
Цзян Чжань поднял голову — медленно, словно у него было всё время мира, — и устремил на И Цяня тяжёлый, немигающий взгляд:
— Хочешь сменить позу и тогда рассказать?
— Потому что поначалу я думал, что брат Цзи — такой же, как и все прежние любовники брата: от силы два-три месяца, и надоест. — И Цянь выпалил это на одном дыхании, чувствуя, как горят кончики ушей. — Поэтому я просмотрел документы и материалы по верхам, не вникая, не вкладывая душу! Больше такого не повторится!
Последние слова он почти выкрикнул и тут же осёкся, понимая, как жалко это прозвучало.
— Это всё? — Цзян Чжань произнёс это почти ласково, и от этой ласковости у И Цяня похолодело в груди.
Внутри у И Цяня всё оборвалось и рухнуло: с самого детства Цзян Чжань давил на него одним своим присутствием — не криком, не угрозами, а самим фактом своего существования, — и сейчас, когда он, даже с пустыми руками, задал один-единственный вопрос, И Цяня будто прошило электрическим разрядом от макушки до пят.
Видя, что тот застрял, Цзян Чжань не стал тратить слов. Молча выхватил ремень из его рук — и И Цянь, едва почувствовав это движение, уже не думая ни о чём другом, спустил штаны (ткань тихо зашуршала, сминаясь у колен) и упёрся руками в стол, принимая стандартную позу. Дерево столешницы было гладким и холодным под ладонями.
Когда Цзян Чжань наказывал Цюханя, он, даже в самой дикой ярости, никогда не вкладывал в удар больше семи десятых силы, а с младшим братом было иначе: ремень со свистом рассёк воздух, и этот ледяной, угрожающий звук соперничал в свирепости с самой болью. И Цянь стиснул зубы, чувствуя, как по телу разливается жгучая, знакомая до тошноты боль.
— Встань обратно. Подумай — и говори.
И Цянь вернулся в исходную позу — руки вытянуты, ремень на ладонях, спина прямая, — только дыхание сбилось, но он заставил себя выровнять его, зная, что от брата ничего не скроешь.
— Из четырёх человек, приставленных к брату Цзи, только Фан Бэй был отобран из «Зонта». Остальные трое... были взяты из первых попавшихся.
— Вот как? — Цзян Чжань приподнял бровь, и в этом простом движении было столько холодного, опасного любопытства, что И Цянь физически ощутил, как воздух в комнате стал плотнее. — А что я велел тебе тогда?
И Цянь, понимая, что деваться некуда, заговорил, с трудом ворочая языком, и каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он тащил камни в гору:
— Брат велел отобрать всех из «Зонта», и непременно из группы А.
— Почему не выполнил? — В голосе Цзян Чжаня не было ни гнева, ни удивления — только спокойное, выжидающее терпение человека, который уже знает ответ.
И Цянь глубоко вздохнул — так глубоко, что заболели рёбра, — и сказал честно, как на духу, глядя прямо перед собой в стену:
— Потому что я не считал, что Цзи Цюханю место рядом с братом. — И Цянь перевёл дыхание, чувствуя, как каждое слово отдаётся в висках глухим, тяжёлым стуком. — Он полицейский. Держать при себе такого человека в качестве постоянного любовника — это риск. Пусть сейчас есть «Лицзян», но кое-какие побочные ветки ещё работают, и быстро их не свернуть, а главное — мы ведём переговоры с VK.
Он сглотнул, и кадык дёрнулся, словно застрял на полпути.
— Брат вложил в него столько души, сколько не вкладывал ни в кого раньше. Я не могу быть уверен в его позиции. Если однажды он воспользуется доверием брата... — голос дрогнул, сорвался, и в наступившей паузе повисло недосказанное, — ...или даже станет угрозой...
Цзян Чжань слушал молча, и в тишине кабинета слышно было только, как И Цянь, сбившись, переводит дыхание, а когда тот замолчал, спросил только:
— И что тогда? — Он откинулся на спинку кресла, и кожа обивки тихо скрипнула под его весом.
И Цянь ответил без колебаний, и голос его прозвучал твёрдо, без дрожи — только сердце на мгновение сбилось с ритма, пропустив удар:
— Убрать.
Цзян Чжань взял ремень. И Цянь, не задавая вопросов, уже начал наклоняться, готовясь принять удар, но Цзян Чжань протянул ремень ему — обратно.
— Твоя позиция имеет право на существование. Но что бы ты ни думал сейчас — без моего слова никто не смеет тронуть и волоса на его голове. Ты понял?
Цзян Чжань сказал «никто» — и это означало не только самого И Цяня, но и любую возможную угрозу, которая могла возникнуть рядом с Цюханем в будущем.
— Хорошо. Второго раза я не потерплю. Пойдёшь в «Зонт» и лично отберёшь новых людей. И скажи им, чтобы шевелили мозгами и не давали твоему брату Цзи повода жаловаться на меня.
И Цянь кивнул, чувствуя, как отпускает ледяная хватка страха:
— Понял. Брат, а Фан Бэя менять?
Цзян Чжань откинулся на спинку кресла и прищурился:
— Фан Бэй ведь из «Зонта», разве нет? Или ты хочешь сказать, что он не справляется?
По лбу И Цяня скатилась капля пота — медленно, щекотно, до самого виска.
— ...Не то чтобы не справляется. Просто он не из группы А. Он из... группы D.
Цзян Чжань схватил ремень, и И Цянь внутренне сжался — так и есть. Тогдашнее разгильдяйство только что принесло ему ещё десять ударов, и эти десять ударов легли поверх прежних, как масло, плеснутое в бушующий огонь.
— Ах ты, паршивец. — Цзян Чжань покачал головой, и в голосе его послышалась усталая, почти отеческая досада. — Затяни-ка этот ремень потуже и запомни: если с новыми людьми опять что-то пойдёт не так, вот этим самым ремнём я тебя до последней пряжки отхожу.
Он бросил ремень на стол, и тот упал с глухим, тяжёлым стуком — в наступившей тишине этот звук прозвучал как точка.
http://bllate.org/book/16525/1609605
