Готовый перевод The river is about to burn the mountain / Огненная река сжигает гору: Глава 24. Белоснежный ковёр

Предзакатное солнце текло сквозь высокие стеклянные двери, как разогретый мёд, заливая половину стола и сидевшего за ним человека. В этом тёплом, струящемся свете его чёрные, как вороново крыло, пряди вспыхивали мелкими золотыми искрами, а кожа, казалось, просвечивала насквозь, становясь почти прозрачной, как тончайший фарфор на свету. Пылинки кружились в косых лучах, оседая на белой скатерти едва заметной, дрожащей плёнкой.

Цзян Чжань, на ходу стягивая галстук, шагнул к нему и поцеловал в макушку, чувствуя губами тепло чужих волос и едва уловимый запах шампуня.

— Вернулся, — повторил он, и в голосе его прорезалась знакомая до дрожи властная хрипотца, от которой у Цзи Цюханя всегда что-то переворачивалось внутри. — Давай, теперь твоя очередь. Я жду.

— Чего ты ждёшь?

Цзян Чжань склонился ниже, и в его груди клокотал сдерживаемый смех, лукавый и одновременно до странности серьёзный:

— Ну, например… «с возвращением, муженёк». Или «ты, должно быть, устал».

— Я, — и тут же сорвалось короткое, сдавленное «Ай!».

Горничная, вносившая блюда, испуганно ахнула. Этот вечно холодный, немногословный господин Цзи без всякой жалости, с каким-то утончённым изяществом наступил хозяину дома на ногу, и лицо его осталось при этом таким же безмятежным, будто он поправил салфетку.

— Протрезвел? — поинтересовался он. — Садись есть.

Светло-голубая домашняя тапочка господина Цзи неторопливо поднялась, и он с видом величайшего одолжения отодвинул для мужчины стул, чуть склонив голову, словно приглашая к столу.

— …Щенок, — Цзян Чжань поморщился от боли, но послушно опустился на стул, окинув взглядом довольно лёгкий, почти диетический стол. Он склонился к уху любовника, с которым не виделся, казалось, целую вечность, и, обдав его щёку горячим дыханием, пахнущим мятной жвачкой и табаком, прошептал низко, интимно: — Уверен, что не хочешь сказать это сейчас? Вечером заставлю кричать не только это…

Последовал второй, ещё более сильный пинок. Лицо господина Цзи оставалось всё таким же невозмутимым, лишь под столом он вложил в этот удар на семь десятых больше силы, чем в предыдущий.

Красивое лицо молодого господина Цзяна исказилось от боли, и он уже готов был вспылить, но господин Цзи, не дав ему и рта раскрыть, с невозмутимостью фокусника сунул ему в губы ложку.

— Ешь молча. Спишь, тоже молчи. И не распускай руки.

Вечером Цзи Цюхань сидел в кресле, блаженно прикрыв глаза, и всем своим видом напоминал молодого господина из знатного рода, которому прислуживают. Горячий воздух из фена струился по коже, нагревая ворот халата и затылок, пальцы Цзян Чжаня неторопливо перебирали его влажные пряди, иногда задевая подушечками шею, отчего по позвоночнику бежали лёгкие мурашки.

— Надолго в этот раз?

Этот вопрос давно стал их неизменным ритуалом после каждого возвращения. Цзян Чжань, увлечённо сушивший ему волосы, не сразу расслышал.

— Что?.. Наверное, на месяц с лишним. Нужно уладить кое-какие дела «Лицзяна».

Если вычесть несколько дней, которые ему предстояло провести в Америке, времени оставалось не так уж и много.

— Может, поедем со мной в город А? — Цзян Чжань отложил фен, обнял его со спины и прижался, как большой кот, втянувший когти. — Хочешь быть полицейским? Продолжишь там. Перевод устрою.

Как и следовало ожидать, наслаждавшийся заботой возлюбленный отказался.

— Меня и здесь всё устраивает, — Цзи Цюхань откинулся в кресле, и тёплый воздух скользнул по его волосам, по шее, по плечам, заставляя кожу едва заметно подрагивать. — Ты всё равно мотаешься туда-сюда каждые полмесяца. Разницы между этим городом и А практически никакой.

— Как это никакой? В городе А я бы каждый день возвращался ночевать с тобой. — Цзян Чжань наклонился ниже, и его голос зазвучал у самого уха, вкрадчиво и низко, обдавая кожу горячим дыханием.

— …… Ночевать со мной или ночевать во мне? — Цзи Цюхань приоткрыл один глаз и покосился на него с таким выражением, будто устал удивляться этой бездонной, непробиваемой наглости. У этого человека бесстыдство каждый день бьёт собственные рекорды.

— Нет, — коротко отрезал Цзи Цюхань.

— Последний раз спрашиваю: да или нет? — Цзян Чжань наклонился ниже, и его пальцы, всё ещё державшие фен, на мгновение замерли, будто он давал ему последний шанс.

— Нет. Ты будешь досушивать или… ай! Больно!

Он вскрикнул, когда мужчина сзади впился зубами ему в шею, прокалывая кожу ровно настолько, чтобы боль смешалась с жаром, и по телу пробежала короткая, острая дрожь. Кожа под губами Цзян Чжаня была тёплой и солоноватой на вкус, и он, не отрываясь, провёл языком по свежему следу. В наступившей тишине, где гудел лишь отброшенный на край стола фен, его сбившееся дыхание звучало слишком громко. Цзян Чжань не отпускал, прижимаясь губами к бьющейся под кожей жилке, и в его голосе, глухом и низком, сквозило откровенное недовольство:

— Что я ни скажу, ты всё равно не слушаешь, да?

Цзи Цюхань попытался вырваться, но одна рука намертво сжимала его талию, а вторая, обхватив голову, мягко, но неумолимо оттянула её в сторону, беззащитно открывая длинную, бледную, как фарфор, шею.

Он уже собирался впиться в неё во второй раз, ещё яростнее.

— Стой! Стой… Подожди…

Цзян Чжань кусался по-настоящему больно, следы потом не сходили по несколько дней, и Цзи Цюханю не оставалось ничего другого, как выложить козырь, прибережённый до вечера, чтобы утихомирить этого раскапризничавшегося зверя. В комнате всё ещё пахло шампунем и разогретым феном, и этот домашний запах странно контрастировал с напряжением, повисшим между ними.

— Городское управление А попросило наше ведомство выделить на следующий месяц группу для межрегионального дела. Совместная операция. — Цзи Цюхань обернулся и с лёгкой, едва уловимой ухмылкой добавил:

— Совпадение, но командиром той группы, которую подало наше управление, оказался я. — В его чёрных, глубоких зрачках плясали редкие для него, лукавые искорки, лёгкие, как льдинки в весеннем ручье, тронутые первым теплом.

Это было далеко от первоначальной просьбы, но кое-кто всегда готов был упасть в эту ловушку. Цзян Чжань звучно чмокнул его в шею.

— Отлично. Прибудет командир Цзи с инспекцией, а я уж встречу его почётным караулом…

— …Цзян Чжань!! — раздался яростный вопль. — Ты только посмотри!!

В самый разгар нежности его вдруг окликнули полным именем. Любовник, только что таявший в его руках, сверлил его взглядом из зеркала, и в глазах не осталось никакого весеннего льда, там полыхал ледяной зимний гнев.

— Ты как умудрился так укусить?! Как я завтра на работу пойду? А?!

В зеркале, на безупречно бледной коже сбоку от шеи, красовался небольшой, но до жути заметный отпечаток зубов. Тёмно-красный, частый, явно оставленный с силой, и главное, он был ровно на той высоте, которую воротник рубашки никак не мог прикрыть.

Виновник тут же перевёл стрелки:

— …А кто просил молчать? Не хотел, чтобы кусали, сказал бы сразу… — руки его уже послушно взялись за фен.

В суете жизни перекрёстки их встреч были короткими, но молчаливому взаимопониманию им не нужно было много слов.

Капитан Цзи заметно реже задерживался на работе, а генеральный директор Цзян, каким бы занятым ни был, всегда успевал домой к ужину. Сотрудники филиала получили совершенно новое представление об этом редко появляющемся в офисе президенте корпорации. Мало того, что он был хорош собой и сказочно богат, так ещё и, обругав человека на полуслове, ровно в положенный час закрывал ноутбук и уходил домой. Где это видано, чтобы начальник был настолько принципиальным?

Что касается сна Цзян Чжаня, спал он действительно чутко, просыпаясь от малейшего шороха. Но Цзи Цюхань ничего не мог поделать: его телефон не имел права выключаться, и по звонку он обязан был явиться в любое время суток. Несколько раз, когда Цзян Чжань просыпался от звонка, Цзи Цюханю приходилось убаюкивать его, укладывая заново, и только после этого уходить. Вечно пунктуальный командир Цзи в последнее время опаздывал на службу так часто, как никогда прежде.

Однако опоздания были не главным. Главное, что, освободившись, он возвращался домой, а Цзян Чжань неизменно бодрствовал, дожидаясь его.

Поэтому однажды вечером Цзян Чжань стоял посреди спальни с растерянным лицом и брезгливо прикрывал нос ладонью.

— Дорогой… это не слишком?

Спальня двух взрослых мужчин была целиком застелена белоснежным ковром. Белый здесь был не просто цветом, а каким-то сплошным, почти стерильным безмолвием, от которого хотелось понизить голос. И как это вообще понимать?

Виновник же, напротив, говорил об этом так серьёзно и обстоятельно, будто защищал перед начальством годовой отчёт.

— Ночью шаги будут тише. И потом, с точки зрения психологии, мягкая, тёплая, комфортная обстановка помогает нервной системе расслабиться и улучшает сон. В таких условиях человек быстрее перестаёт прислушиваться к темноте.

Мягкая? Тёплая? Комфортная? Кем он себя считает, птицей, которая вьёт гнездо, чтобы привлечь партнёра? Впрочем, видя, с какой тщательностью любовник выбирал этот ковёр все последние дни, Цзян Чжань понимал, что, даже если бы тот решил обить коврами все стены и потолок, он бы тоже согласился.

— И Цянь уже отобрал несколько брендов и моделей, и я подумал, что белый будет смотреться чище. — У него была лёгкая брезгливость, пёстрые, тёмные, тяжёлые цвета ему не нравились.

— Всё, что выбираешь ты, красиво, — сказал Цзян Чжань, опускаясь на пол у журнального столика.

Ковёр и вправду был великолепен: финский люксовый бренд, ручная работа, мягкий под пальцами до невозможности, элегантный и благородный, как свежевыпавший снег, в который хочется упасть лицом вниз и не шевелиться. От него пахло новой шерстью, лёгкой пылью после распаковки и чем-то едва уловимо сливочным, как от дорогой ткани, пролежавшей в коробке с сандаловыми шариками.

Он напоминал бескрайнюю снежную пустыню, и если бы на ней застыло несколько капель прозрачной росы… Цзян Чжань облизнул губы, представляя, как его любовник, опрокинутый на эту белоснежную гладь, с покрасневшими уголками глаз и сбившимся дыханием, разметавшийся под ним, был бы ещё соблазнительнее.

Цзи Цюхань, не подозревая, о чём думает Цзян Чжань, сел рядом, чтобы вместе оценить новый ковёр.

— Ну как, нравится?

Это был чистый агнец, сам вошедший в пасть тигра.

— Мм!..

Его опрокинули на спину, горячая ладонь скользнула под рубашку, прижимая его к этому тёплому ковру, а губы уже накрывали его рот, жадно, властно, не оставляя ни единого шанса на сопротивление.

— Очень нравится. Настолько, что хочется трахнуть тебя прямо здесь.

Кхм-кхм. Разблокируем сцену «Игры на ковре?»

Ночной экспресс отправляется глубокой ночью. Пункт назначения неизвестен, скорость обычно не поддаётся контролю…

http://bllate.org/book/16525/2002124