Внезапное пополнение в доме – дело непростое. Но как бы то ни было, человека уже привели. И сейчас взять и выгнать его, было не так-то просто.
В большой гостиной, возле двери, стояли два кресла. Слева располагались диван и телевизор, справа – большой круглый обеденный стол. После того как Дин Ханьбай дал незнакомцу имя, он сел на диван, закинул ногу на ногу и стал смотреть телевизор.
Он был как вожак стаи. После того как он обозначил свою позицию, остальные трое братьев последовали его примеру. Дин Эрхэ под благовидным предлогом проскользнул обратно во внутренний дворик, Дин Кэюй встал за диваном и тоже стал смотреть телевизор, а Цзян Тинъэнь, самый младший из них, не мог усидеть на месте. Он то выбегал из комнаты, то возвращался обратно.
Никто из них не обращал внимания на Цзи Шэньюя.
Цзи Шэньюй, стоя на толстом ковре, чувствовал себя крайне неловко. Его спина взмокла от пота. Он впервые оказался на севере и думал, что северное лето будет прохладным, но не ожидал, что жара окажется такой невыносимой. Стоя в одиночестве и боясь пошевелиться, он ощущал себя незваным гостем — и от этого потел ещё сильнее
Дин Яньшоу и Цзян Шулю всегда были любящей парой. После разлуки, длившейся больше недели, им не терпелось обменяться новостями. К тому же Цзи Шэньюй вёл себя настолько тихо, что, казалось, и вовсе перестал дышать, и они о нём забыли.
Так продолжалось до тех пор, пока Цзян Тинъэнь не вбежал в дом и громко не спросил:
– Дабо*! Эти большие ящики у ворот – они ваши?!
*大伯 (dà bó) – дядя, старший брат отца
Цзи Шэньюй отреагировал быстрее всех: он оглянулся на Цзян Тинъэня, затем снова повернулся к Дин Яньшоу. Дин Яньшоу указал на него рукой и сказал:
– Это всё Шэньюя. Вы, молодые и сильные, помогите их перенести.
– Перенесите их в… – начала говорить Цзян Шулю, но немного замешкалась.
Правое веко Дин Ханьбая дважды дёрнулось. Он услышал, как Дин Яньшоу добавил:
– Перенесите их во двор к Ханьбаю, тот, который рядом с главным домом.
Дин Ханьбай ударил по спине Дин Кэюя, который злорадствовал его несчастью. Он хотел было возразить, но у него во дворе было две пустые комнаты. Встав, он обошёл диван, вплотную приблизился к Цзи Шэньюю и презрительно и раздраженно произнес:
– Пойдем, пятый шиди.
Цзи Шэньюй, у которого от жары и напряжения на висках выступили капли пота, вышел из комнаты вслед за Дин Ханьбаем. От волнения у него участилось дыхание. Несколько больших ящиков были заперты и оставлены у входа, что еще больше разозлило остальных.
– Даже у девушки, которая выходит замуж и переезжает в дом мужа, не бывает столько вещей, – уперев руки в бока, заметил Дин Кэюй.
Дин Ханьбай слегка толкнул один из ящиков носком ботинка, и Цзи Шэньюй встревожено воскликнул:
– Не трогай!
Трое братьев на мгновение замерли и одновременно посмотрели на Цзи Шэньюя. Дин Ханьбай, держа руки в карманах, спокойно произнёс:
– Ты хочешь, чтобы только я их не трогал? Тогда, думаю, нам всем не стоит к ним прикасаться. Можешь занести их сам.
– Прости, – поспешно извинился Цзи Шэньюй. – Вещи внутри очень хрупкие, я просто испугался. Пожалуйста, не держи на меня зла, шигэ.
Говорят, что улыбающееся лицо не ударишь*, но и нахмуренные брови, и обеспокоенное выражение лица Цзи Шэньюя не позволили Дин Ханьбаю рассердиться. Продемонстрировав свою власть, он махнул рукой и велел Дин Кэюю и Цзян Тинъэню нести один ящик, а сам вместе с Цзи Шэньюем взялся за другой. Сделав две ходки туда и обратно, они, наконец, перенесли все ящики во двор.
*Оригинальное выражение – 伸手不打笑脸人 (shēn shǒu bù dǎ xiào liǎn rén) – китайская идиома, означающая, что вы не сможете заставить себя ударить человека после того, как он извинился перед вами
Небольшой дворик, в котором жил Дин Ханьбай, утопал в зелени. В кирпичной стене виднелся арочный проём. В северном крыле располагались три комнаты: две спальни и кабинет. В южном крыле находились две комнаты, объединённые для хранения материалов и оборудования. Несмотря на то, что комнат было довольно много, двор нельзя было назвать большим, и три крупных ящика полностью перекрывали вход.
Цзян Тинъэнь вытер пот со лба и спросил:
– Как мы будем заносить такие большие ящики внутрь?
– Может, просто поставить их у стены? – оглядев комнату, предложил Цзи Шэньюй.
– Ни за что, – Дин Ханьбай стряхнул пыль с брюк. – То, что ты здесь живёшь, не значит, что это твоя территория. Если запихнуть все три ящика в комнату, будет слишком тесно. Разбери их, оставь то, что нужно оставить, и выброси то, что нужно выбросить. Не думай, что я позволю превратить это место в склад барахла.
Цзи Шэнь Юй покраснел – то ли от жары, то ли от гнева:
– У меня нет барахла, всё, что там, мне пригодится.
Дин Ханьбай, которого всю жизнь баловали, терпеть не мог, когда кто-то пытался ему возразить:
– С кем ты споришь, маленький южный варвар? – бросил он и, прекратив помогать, умылся и ушёл.
Цзян Тинъэнь и Дин Кэюй, его верные спутники, последовали его примеру и направились к выходу из маленького дворика.
– Позови лаоэра*, мы собираемся пообедать в Чжюйфэн Лоу, – нарочито громко сказал Дин Ханьбай.
*老二 (lǎo èr) здесь означает второго по старшинству ребенка, в данном случае – Дин Эрхэ
– Дагэ, я так давно мечтал об их тушёных щупальцах кальмара! – радостно воскликнул Дин Кэюй.
– Какой еще кальмар? Мы их не едим, – Дин Ханьбай бросил взгляд на входную дверь. – Сегодня у нас жареный рис по-янчжоуски!
Полуденная жара была невыносимой. Цзи Шэньюй стоял на ступеньках, охраняя три больших деревянных ящика. Мог ли он вообще войти внутрь? Но он ещё не получил разрешения Дин Ханьбая. Что, если он сдвинет какой-нибудь стул или заденет чашку, а Дин Ханьбай потом устроит ему взбучку?
Он ухаживал за своим шифу с тех пор, как тот тяжело заболел, и в последнее время, занятый организацией похорон, почти ничего не ел и не спал. Одно душераздирающее событие следовало за другим. Вдобавок ко всему, ему пришлось последовать за Дин Яньшоу в этот незнакомый город, где у него не было ни крыши над головой, ни защиты. Стоя под палящим солнцем, он не осмеливался куда-либо идти или что-либо спросить, боясь, что причинит незнакомым людям слишком много неудобств. Измученный усталостью и беспокойством он едва не упал с лестницы.
Когда вернувшаяся Цзян Цайвэй его увидела, Цзи Шэньюй так и стоял на том же месте, где его оставили, встревоженный, с покрасневшим лицом и взмокшими от пота волосами.
Она поспешила вытереть пот с его лица и сказала:
– Я сяои* Ханьбая. Наверное, ты тот самый человек, которого привез мой цзефу*. Сестра пошла в магазин, купить тебе кое-что из предметов первой необходимости и новое одеяло. Почему ты все еще стоишь здесь?
*小姨 (xiǎo yí) – младшая тетя по материнской линии
*姐夫 (jiě fu) – зять, муж старшей сестры
Появление Цзян Цайвэй было похоже на доставку угля в снежную погоду*. Цзи Шэньюй благодарно улыбнулся:
– Сяои, меня зовут Цзи Шэньюй.
* 雪中送炭 (xuě zhōng sòng tàn) – буквально означает «доставить уголь в снежную погоду». Это идиома, означающая «оказать помощь, когда она нужна».
– Знаю. У тебя очень красивое имя. Это шифу так тебя назвал? – Цзян Цайвэй мягко втолкнула Цзи Шэньюя в дом. – Эти братья вели себя с тобой слишком грубо? Не обращай на них внимания. У моего зятя высокие требования к ученикам. Он отказал многим детям своих старых друзей, которые хотели стать его учениками. Ханьбай, конечно, любит устраивать скандалы, но у всех них довольно хорошие способности. Поэтому, когда тебя сразу приняли в ученики и привезли из Янчжоу, немного смутило их.
– Я не позволю Дин шифу потерять лицо. У меня довольно неплохие способности, – поспешно произнес Цзи Шэньюй.
Он хотел добавить, что к тому же и не ленив, но постеснялся.
– Сначала поешь, а потом прими душ и поспи, – улыбнулась ему Цзян Цайвэй. – Разберешь вещи, когда станет немного прохладнее.
Цзи Шэньюй упаковал в отдельную сумку немного одежды. Личных вещей у него было немного, но по их качеству можно было понять, что он небогат. После душа он сел на край кровати. Он вёл себя настороженно, и осмелился лечь только после того, как волосы полностью высохли, боясь намочить подушку и получить выговор от Дин Ханьбая.
На прикроватной тумбочке лежал экземпляр «Войны и мира». Он взял книгу и решил немного почитать. Когда его начнет клонить в сон, он просто положит книгу на место, как будто и не прикасался к ней. Он даже не осмелился нормально лечь на кровать и устроился на краю, стараясь не переворачиваться и вообще не шевелиться. Он не двигался, лежа так же спокойно, как Цзи Фансюй после смерти.
Он не боялся Дин Ханьбая – он просто знал, как нужно себя вести, когда живешь под чужой крышей.
***
Дин Ханьбай давно забыл о Цзи Шэньюе. Он повёл своих младших братьев на ужин, потом в кино, а после кино они отправились кататься на машине и вернулись лишь на закате.
Только войдя во двор, он вспомнил о том, что здесь есть еще один человек. Он остановился, спрятавшись за счастливым бамбуком, и увидел, что три больших деревянных ящика по-прежнему стоят у двери. Он решительно вошел в спальню, словно начальник, проводящий инспекцию, и тщательно осмотрел каждый стол и стул.
Испуганный Цзи Шэньюй резко сел на кровати, по-прежнему сжимая в руках «Войну и мир». Он был так измотан, что стоило ему закрыть глаза, как он проспал до заката. Он любил читать и, начав одну главу, все никак не мог оторваться, пока не дочитывал книгу до конца.
– Ты же не выронил мою закладку? – подходя к изножью кровати, спросил Дин Ханьбай.
Цзи Шэньюй наклонился, пытаясь найти закладку. Затем он пролистал страницы, но закладки нигде не было. В панике он поспешно оглядел кровать и пол.
– Я не видел никакой закладки. Как она выглядит? – спросил он
– Золотая фольга, ажурная, в форме облака, – ответил Дин Ханьбай и уточнил. – Из чистого золота.
Цзи Шэньюй приподнял простыню, заглянул под кровать – закладки не было и там. Книга в его руках стала обжигающе горячей, но он недолго пребывал в растерянности. Положив её, он выбежал из комнаты, достал ключ, открыл один из ящиков и вытащил из него какой-то сверток. Развернув слои старой одежды и газет, он обнаружил внутри россыпь кусочков нефрита.
При виде этого Дин Ханьбай немного растерялся. Стоя в стороне, он не мог разглядеть, что происходит, и спросил:
– Что ты делаешь?
– Я тебе компенсирую ее стоимость, – взгляд Цзи Шэньюя вспыхнул.
Он опустил глаза и стал рыться в кучке необработанного нефрита, а через некоторое время достал из чемодана маленькую деревянную шкатулку. Не открывая широко крышку, он засунул в шкатулку руку и быстро вынул ее. Теперь его рука была сжата в кулак, словно он не желал показывать, что у него в руке.
Только сейчас Дин Ханьбай понял, почему Цзи Шэньюй был так настроен против него днём. В ящиках находились вещи высокого качества, и это объясняло его настороженность.
Цзи Шэньюй подошёл к нему, разжал кулак и показал серьгу, лежащую у него на ладони. Она была из нефрита с платиновой окантовкой – безупречная по качеству и мастерству исполнения.
*так изображена серьга в маньхуа
Притворившись ничего не понимающим, Дин Ханьбай поднял её, внимательно рассмотрел и спросил:
– Для меня?
– Да, шифу дал мне это, чтобы я подарил ее перед свадьбой жене, – пояснил Цзи Шэньюй.
Он никогда не задумывался о создании семьи. Это было слишком далёким будущим. Дин Яньшоу сказал ему, что отныне он будет считать его как своим учеником, так и приёмным сыном. Поэтому, конечно же, если Цзи Шэньюй хотел сделать это место своим домом, он не мог в первый же день оказаться в долгу перед Дин Ханьбаем – это могло вызвать конфликт с его новой семьёй.
Он никогда раньше не видел этой золотой закладки, но, судя по всему, она была очень ценной. У него не оставалось другого выбора, кроме как отплатить своим самым ценным сокровищем. Дин Ханьбай сжал серьгу в руке, оказавшись в затруднительном положении. Он всегда считал, что читать книги слишком утомительно, поэтому все его закладки хранились в кабинете. Он, не особо задумываясь, соврал, но кто бы мог подумать, что Цзи Шэньюй воспримет его слова всерьёз?
– Зачем взрослому мужчине, вроде меня, серьга? – удивился он
– На случай, если ты решишь жениться, – ответил Цзи Шэньюй.
– Ты даёшь мне только одну серёжку на случай женитьбы?* Почему бы тебе не отдать мне и вторую? – усмехнулся Дин Ханьбай.
*когда китайцы вступают в брак, мужчина по традиции дарит женщине какой-нибудь подарок в знак помолвки, обычно украшения или аксессуар
Цзи Шэньюй снова сжал кулак:
– Обменять одну золотую закладку на две платиновые нефритовые серёжки? Вы, северяне, определённо умеете пользоваться ситуацией.
– Что ты имеешь в виду, говоря, что мы, северяне, умеем пользоваться ситуацией?
– Тогда что ты имел в виду под «маленьким южным варваром»? – парировал Цзи Шэньюй.
Дин Ханьбай не нашелся, что на это ответить.
Той же ночью Дин Ханьбай не мог уснуть, ругая себя за излишнюю мягкость. В обычной ситуации он бы разозлил собеседника до такой степени, что из его ушей повалил бы дым*. Но Цзи Шэньюй был не таким, как другие, в его поведении не было и намека на агрессию, а все его ответы звучали как разумные аргументы.
*七窍生烟 (qī qiào shngng yān) – если переводить дословно «Семь чувств создают дым» китайская идиома, которая используется для описания преувеличенного состояния, в котором люди чувствуют, что их лицо (глаза, уши, ноздри и рот) вот-вот задымятся из-за сильного гнева, тревоги или злости
Самое главное, что теперь у него было сокровище этого человека. Дин Ханьбай повернулся и уставился на прикроватную лампу. Серьга была прикреплена к кисточке на краю абажура: зелёный нефрит, залитый бледно-жёлтым светом, подчёркивал то, с каким мастерством она была изготовлена.
Должно быть, Цзи Фансюй очень любил своего ученика. Обычно шифу более строгие и делают акцент на слове «учитель». Те же, кто делал акцент на слове «отец», были более мягкими и добрыми*. Но Цзи Фансюй умер совсем недавно, а Цзи Шэньюй уже нашёл нового шифу. Вероятно, он не был достоин любви и заботы Цзи Фансюя.
*слово шифу 师父 пишется иероглифами «ши» 师 (учитель/мастер) и «фу» 夫 (отец)
Дин Ханьбай уже видел работы Цзи Фансюя. Спустя столько времени, думая о нем, он вдруг почувствовал прилив ностальгии. Откинув одеяло, он тихо вздохнул:
– Цзи-шифу, ваш ученик такой неблагодарный. Я преподам ему урок ради вас.
Но прежде чем он успел придумать, как вразумить этого неблагодарного ученика, Дин Яньшоу установил для братьев правила. И первое же гласило: «Никакого издевательства над новичками».
Цзян Цайвэй, присутствовавшая при этом, заметила напряжённую атмосферу и сказала:
– Цзефу, они все примерно одного возраста. Я уверена, что они скоро поладят.
Дин Яньшоу, сидящий в очках с толстыми линзами, смотрел только на одного человека – Дин Ханьбая:
– Я буду занят в мастерской, поэтому у меня не будет времени присматривать за всеми вами. Ваша сяои будет моими глазами, что бы вы, ребята, ни сделали, я узнаю об этом.
– Кто, черт возьми, с самого начала рассказывает о шпионе?! – не веря своим ушам воскликнула Цзян Цайвэй.
Цзи Шэньюй стоял неподвижно. Он понимал, что Дин Яньшоу проводит это собрание, чтобы установить правила для его защиты. Но от этого он чувствовал себя еще более неуверенно. Остальные и так были недовольны его появлением, а теперь, как ему казалось, они разозлились еще сильнее.
Дин Ханьбай был самым недовольным. Он сдерживался почти полдня, но в конце концов не выдержал:
– Отец, не надо говорить так, будто мы издеваемся над новичками. В этой сфере издеваются только над одним типом людей – над теми, у кого плохие навыки.
– Дабо, вы наблюдали за нами годами, прежде чем взять к себе в ученики, – поддержал его Дин Кэюй. – Почему же после всего лишь одной семидневной поездки в Янчжоу у вас появился новый ученик?
Дин Ханьбай хотел одновременно и злиться, и смеяться:
– Какая к черту семидневная поездка в Янчжоу? Мой отец ездил на похороны!
Цзи Шэньюй спокойно посмотрел на своих четырёх старших шигэ. Сразу после того, как Дин Кэюй закончил говорить, он получил нагоняй от Дин Ханьбая, но Дин Эрхэ и бровью не повел, молча кивнув в знак согласия. С другой стороны, Цзян Тинъэнь, молодой и прямолинейный, тут же поддержал его.
Он более или менее понял: все завидовали тому, как легко он стал учеником Дин Яньшоу. У «Нефритового павильона» в городе было несколько филиалов, и каждый из учеников мог владеть в них долей. То, что он, чужак, так легко попал в их семью, и теперь посягал на их долю, несомненно, и вызвало недовольство.
Только Дин Ханьбай был другим. Казалось, его заботили только способности Цзи Шэньюя. Если бы он оказался некомпетентным, этот человек, скорее всего, каждый день смеялся бы над ним.
Дин Ханьбай сел рядом с Дин Яньшоу и положил руку ему на плечо:
– Папа, как насчёт того, чтобы дать пятому шиди возможность показать нам, на что он способен? Я тоже хочу посмотреть, на каком уровне находится блестящий ученик Цзи-шифу, – закончив говорить, он бросил взгляд на Цзи Шэньюя. – Чжэньчжу, ты согласен?
– Да, – стиснув зубы, ответил Цзи Шэньюй, а после добавил. – Шифу, можно мне сменить имя?
Дин Яньшоу почувствовал, как рука на его плече усилила давление. Учитывая намерения его родного сына, на то, чтобы уладить конфликт, уйдёт не меньше недели. Кроме того, поразмыслив, он решил, что это имя не такое уж плохое.
– Чжэньчжу, звучит как что-то нежное и гладкое. Весьма благозвучное имя. Мне нравится, – поддразнил он Цзи Шэньюя.
Лицо Цзи Шэньюя оставалось мрачным до тех пор, пока они не пришли в мастерскую, чтобы выбрать материалы для работы. Дин Ханьбай отпер дверь и ногой распахнул ее настежь – солнечный свет хлынул внутрь, осветив несколько ящиков и шкафов с материалами.
– Гэ, я тоже хочу… – не смог сдержаться Цзян Тинъэнь.
– «Хочу» – твоя задница, – перебил его Дин Ханьбай.
Глаза Цзи Шэньюя расширились, но прежде чем он успел насладиться видом, как его обзор перекрыло высокое тело Дин Ханьбая. Его большая рука небрежно схватила несколько агатов:
– Выбери один.
Солнечный свет в маленьком дворике стал ярче. На столе лежали пять агатов, ожидающих, пока Цзи Шэньюй сделает выбор. Под взглядами всех присутствующих Цзи Шэньюй побежал в дом за ножом и чернильницей с кистью, когда же он вернулся, то не успело его дыхание успокоиться, как он принялся рассматривать пять южных красных агатов, различавшихся по оттенку.
Ярко-красный, ониксово-красный, розово-красный, киноварно-красный…
Цзи Шэньюй протянул руку и выбрал парчово-красный. Когда он поднял глаза, то встретился взглядом с Дин Ханьбаем, в котором читалось полное пренебрежение, как будто Цзи Шэньюй был не человеком, а куском мусора.
Цзи Шэньюй взял кисточку и начал рисовать прямо на агате. Он нарисовал счастливый бамбук, который рос у арочной двери. Контур горшка был прорисован плавно. По мере того как Цзи Шэньюй продвигался вверх, нажим его руки ослабевал, и штрихи становились все более мягкими. Бамбуковые ветви и листья переплетались в беспорядке, не отражая направление ветра.
Дин Ханьбай больше не мог на это смотреть. Он присел на корточки и сорвал с клумбы цветок гвоздики. Гвоздика, как и Дин Ханьбай, носила ту же фамилию, поэтому была его любимой*. Сжав свой любимый цветок так, что стебель сломался, а лепестки помялись, он встал ровно в тот момент, когда Цзи Шэньюй отложил кисть и взял в руки нож.
*丁香 (dīng xiāng) гвоздика и 丁汉白 (ding han bai) Дин Ханьбай имеют одинаковый иероглиф 丁
Дин Ханьбай отошел в сторону, но не прошло и двух минут, как он больше не мог на это смотреть. Схватив Цзи Шэньюя за запястье, он воскликнул:
– Что ты делаешь? Зачем дёргаешь запястьем? Ты бросаешь кости или раздаёшь карты?
– Я привык так работать, – ответил Цзи Шэньюй.
– Привык? Привык к тому, что не можешь отличить подделку среди пяти кусочков сердолика*? Привык рисовать небрежно, не прилагая никаких усилий, или, черт возьми, привык размахивать рукой, держа в ней нож?! – внезапно воскликнул Дин Ханьбай. – Пустая трата моего времени. Постыдился бы!
*Агат и сердолик – это родственные разновидности халцедона (кварца) с химической формулой SiO2, отличающиеся внешним видом. Агат обычно полосатый и многоцветный, а сердолик – это однотонный, красно-оранжевый или желто-красный халцедон. Технически сердолик считается разновидностью агата (или просто халцедона), где полоски отсутствуют или выражены слабо
На этом имитация экзамена закончилась. Остальные смеялись за их спинами, без сомнения, подшучивая над всей этой ситуацией. Разъярённый Дин Ханьбай обрушил на Цзи Шэньюя поток ругательств, словно дух Цзи Фансюя не сможет покоиться с миром, если он не сделает сурового выговора его ученику.
Цзи Шэньюй пропустил всю ругань мимо ушей*. Выслушав, он вернулся в свою комнату, закрыл дверь и сел на край кровати, чтобы снова почитать «Войну и мир».
*左耳进右耳出 (zuǒ ěr jìn, yòu ěr chū) – если переводить дословно: в левое ухо вошло, из правого вышло. Собственно говоря, у нас есть очень похожая поговорка
Он понимал, что остальные завидуют ему из-за того, что он так легко стал учеником Дин Яньшоу. Но больше всего они опасались, что он будет претендовать на долю в их семейном бизнесе. Ведь их предки, основавшие «Нефритовый павильон» считали, что любой, у кого есть способности, может получить в нем долю. Пока он не будет выставлять на показ свои истинные способности, они смогут не переживать по этому поводу, по крайней мере какое-то время.
А что касается Дин Ханьбая, которого интересовало только его мастерство...
То, какое ему до него дело?
Цзи Шэньюй захлопнул книгу. Он не смог найти золотой закладки, но потеря нефритовой сережки не давала ему ночью нормально уснуть.
http://bllate.org/book/16529/1613280
