Готовый перевод The Grief of Peach Blossom / Персиковая напасть 🌸 (перевод полностью завершен ✅): Глава 15. Сложный путь на гору Линшу.

На дворе стоял теплый март, а Линь Чжоюю было холодно.

Наверное, потому что все, кого он встречал в этой жизни, баловали и любили его, он привык, что удача всегда на его стороне, и всегда считал само собой разумеющимся, что Янь Су будет бесконечно его терпеть.

Оказывается, нет.

Лицо Линь Чжоюя было залито слезами. Он долго стоял, не в силах пошевелиться, прежде чем пришел в себя и, чуть отступив в сторону, спрятался за жемчужной шторой.

Тунсюй-даоцзюнь бесстрастно смотрел на остолбеневшего Янь Су. Сначала он хотел его отчитать, но, поразмыслив, холодно произнес, обращаясь к Лин Вэньсуну:

— Ли-чжансы все хорошо устроил, но не стоит пренебрегать чужой волей. Ступай. Чжоюй не пойдет в ведомство Подавления Демонов.

Лин Вэньсун был всего лишь посыльным и даже в мыслях не дерзнул бы перечить. Он торжественно ответил:

— Слушаюсь!

После чего почтительно поклонился и удалился.

На террасе Луюй остались только двое.

Тунсюй-даоцзюнь спросил:

— Твои слова только что были искренними?

Янь Су побледнел. Те убийственные доводы, что он приводил, больше не шли с языка.

Но что сказано, то сказано, раз уж зашел так далеко, пути назад нет.

Янь Су беззвучно выдохнул:

— Да.

Тунсюй-даоцзюнь не стал его винить:

— Встань.

Янь Су заставил себя не смотреть в водное зеркало и медленно поднялся.

Тунсюй-даоцзюнь бесстрастно произнес:

— Знаешь, почему в тот год я взял с собой в логово яо только тебя, тринадцатилетнего?

Янь Су опешил:

— Ученик не знает.

— Болото Чаопин вырезали под корень, оставили в живых одного лишь Чжоюя. И вовсе не потому, что да-яо был милосерден, — Тунсюй-даоцзюнь редко говорил так много с кем-либо. — А потому, что он хотел, чтобы три клана отдали ему один из артефактов, Уцзян или Ушуан, в обмен на жизнь мальчика. Иначе грозился замучить его до смерти и даже костей не оставить.

Янь Су резко вскинул голову.

— Три дня секта Яньсин, ведомство Подавления Демонов и горы Фуюй вели споры, но так и не согласились обменять артефакт на человека, — Тунсюй-даоцзюнь даже усмехнулся, но глаза его остались ледяными. — Мои друзья, Линь Вэйшань и Ин Фань, всю жизнь истребляли да-яо ради спасения Трех миров, защищая покой людей. Чэнби, едва вышедший из детского возраста, редчайший гений, каких не видывали в Трех мирах, с безграничным будущим, разорвал свое Золотое Ядро и взорвал себя, истратив последние силы, чтобы не пустить да-яо в город. Везде, куда ни глянь, была его кровь. А второго родного сына Линь Вэйшаня в итоге сочли ненужным балластом. Все остались безучастными зрителями, никто не пошел со мной. Один лишь ты согласился.

Все в мире говорили, что Тунсюй-даоцзюнь достиг вершин мастерства, что он — Первый под Небесами. Но еще говорили, что он труслив, как мышь: после трагедии с сектой Яньсин и болотом Чаопин устрашился да-яо, забился в свой угол и утратил боевой дух.

А он просто хотел уберечь последнюю кровь старых друзей, позволить Линь Чжоюю беззаботно вырасти в безопасности.

Янь Су застыл на месте и, повинуясь порыву, глянул в водное зеркало.

Но Линь Чжоюя там уже не было.

— Думаешь, логово демонов — какое-то благодатное место? Это застенок для «еды», — сказал Тунсюй-даоцзюнь. — Его продержали там месяц. Каждый день он слышал, как живьем пожирают таких же, как он, людей. Жил в постоянном страхе и трепете, ежеминутно ожидая, что следующая очередь — его.

Дыхание Янь Су беззвучно дрогнуло.

...А он посмел сказать, что Линь Чжоюй просто видит кошмары и что его нужно укладывать спать.

Тунсюй-даоцзюнь потер переносицу:

— Не говоря уже о том, что он только достиг совершеннолетия. Даже если бы ему было сто или тысяча лет, я бы все равно не позволил ему рисковать.

Нет ничего плохого в том, чтобы быть не знающим жизни, наивным и беспечным.

Ему не нравилось имя «Чжоюй», что дал ему Линь Вэйшань. Он боялся, что этот ребенок погибнет так же страшно и героически, как Линь Чэнби, и даже тела его не найдут.

Ую, «Беспечальный» — второе имя, данное им Линь Чжоюю, вобрало в себя все его чаяния.

— В сущности, ты не сказал ничего неправильного, — произнес Тунсюй-даоцзюнь. — Даже если он пойдет в ведомство Подавления Демонов под твое крыло, я все равно не буду спокоен. А раз так, то лучше сразу не пускать его туда, чтобы потом не создавать лишних хлопот.

Янь Су:

— Шицзун...

— Не нужно больше слов, — Тунсюй-даоцзюнь редко говорил так много и сейчас устало махнул рукой. — Иди.

Янь Су долго стоял не шевелясь, потом склонил голову:

— Ученик откланивается.

На террасе Луюй воцарилась мертвая тишина.

Тунсюй-даоцзюнь отодвинул жемчужную штору и вошел во внутренние покои. Линь Чжоюй, в тонкой одежде, сидел на подоконнике, задрав голову, и задумчиво смотрел на голое сливовое дерево за окном.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌‌‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Они снаружи говорили достаточно громко, и он, конечно же, все слышал.

Тунсюй-даоцзюнь мягко позвал:

— Юй-эр...

Слезы на лице Линь Чжоюя еще не высохли, но он больше не плакал. Подперев щеку рукой, он смотрел на весну, заполнившую двор:

— Шицзун, я завтра же хочу покинуть секту.

Тунсюй-даоцзюнь приподнял бровь.

Младший ученик редко терпел такую обиду, да еще от шисюна, к которому был так привязан. Тунсюй-даоцзюнь ожидал, что Линь Чжоюй расплачется и примется поносить Янь Су, но тот был на удивление спокоен.

Весьма разумно.

Тунсюй-даоцзюнь сказал:

— Твои раны еще не зажили окончательно. Отдохни еще полмесяца.

— Нет, — ответил Линь Чжоюй. — Я больше не желаю находиться с ним в одном месте ни дня.

Тунсюй-даоцзюнь: «…»

Не такой уж и разумный.

Линь Чжоюй чуть повернулся. Юноша только начал расцветать, и был стройный, статный, словно несгибаемый бамбук. Он вытер слезы и произнес:

— Я уйду в странствие на десять лет! Буду разить демонов, истреблять нечисть, чтобы все слагали обо мне легенды. А потом открою собственную секту, назову «Истребляющая демонов», объединю Три мира, и все, кто меня увидит, будут падать ниц и вопить: «Сяньцзюнь, ты великолепен!»

Тунсюй-даоцзюнь сказал:

— Ученик, не обязательно быть настолько успешным.

Линь Чжоюй с наслаждением предался мечтам, а затем ни с того ни с сего разрыдался.

Он вовсе не был слабым или никчемным. Но когда тот, на чью поддержку он полагался пятнадцать лет, тыкал в него пальцем и выказывал пренебрежение, даже такой гордый, как он, не мог не сломаться.

Он не хотел быть «ребенком», который навязчиво льнет к Янь Су в поисках покоя. Но пятнадцать лет, проведенных бок о бок, сделали свое дело, и имя «Янь Су» срослось с его плотью и кровью.

Чтобы вырвать его, пришлось бы содрать с себя кожу.

Тунсюй-даоцзюнь беспомощно смотрел, как он плачет.

— Ши... шицзун... — всхлипывал Линь Чжоюй, сотрясаясь всем телом. — Вы... вы так и будете стоять и смотреть?

Тунсюй-даоцзюнь: «…»

Тунсюй-даоцзюнь беззвучно вздохнул, подошел и погладил его по голове:

— А я-то думал, ты собрался стать независимым, завоевать Три мира, вырасти в сильного и взрослого сяньцзюня, которому шицзун уже не нужен.

Линь Чжоюй ткнулся лбом ему в грудь. Он не хотел слушать то, что ему не нравилось:

— Раз уж я ему противен, почему бы прямо не сказать?

Он не из тех, кто навязывается. Скажи ему Янь Су одно слово, и он уйдет за тысячу ли.

— Твой шисюн практикует иной путь, не такой, как у других, — попытался успокоить его Тунсюй-даоцзюнь. — Бесстрастие и отрешенность от желаний для него — благо, а не вред.

Линь Чжоюй вытер слезы о халат учителя и надулся:

— Но я же не мешаю ему быть бесстрастным и отрешенным! Я ему даже артефакты для очищения сердца делал!

Тунсюй-даоцзюнь сдался:

— Ладно, раз хочешь — поезжай.

Выплакавшись и выпустив пар, Линь Чжоюй заметил, что уже стемнело. Поспешно умывшись, он собрался идти в обитель Сюаньсюй собирать вещи.

Но, добежав до двора, вдруг кое-что вспомнил и свернул к задней части усадьбы.

Может, это и просто самовлюбленность, но ему почему-то казалось, что Янь Су будет ждать его у ворот террасы Луюй.

От террасы Луюй до обители Сюаньсюй было рукой подать, позади усадьбы их разделяло лишь холодное озеро. Линь Чжоюй подошел, привычным движением наступил на воду, и озеро вмиг затянулось льдом.

Он с детства любил ходить этой дорогой. Напевая песенку, он скользил по льду.

Но когда до берега оставалось совсем чуть-чуть, краем глаза он заметил чью-то фигуру, поскользнулся и едва не растянулся на льду.

У самого входа в обитель Сюаньсюй, под увядшим сливовым деревом, стоял Янь Су. Весь в белом, он, казалось, прождал здесь уже немало времени: никто не знал, сколько именно.

Линь Чжоюй хотел было развернуться и пойти обратно, но потом подумал: уйду — значит, сдрейфил. А он ничего за глаза не говорил, так что совесть у него чиста.

Линь Чжоюй ступил на берег, носком сапога коснулся озера, и лед мгновенно растаял.

— Шисюн.

Янь Су по-прежнему избегал смотреть Линь Чжоюю в глаза, его взгляд сам собой опустился ниже — на бледные губы юноши, на едва заметную родинку на кадыке...

...От этого сердце билось еще сильнее, чем при взгляде в глаза.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌‌‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Янь Су отвел глаза и духовной силой подтолкнул к Линь Чжоюю жетон.

— Это жетон фэнши ведомства Подавления Демонов. С ним ты беспрепятственно пройдешь по всем трем областям и девяти городам.

Линь Чжоюй покосился на жетон, на котором было вырезано «Янь», но брать его не стал. Бесстрастно он произнес:

— Янь-чжанлин считает, что возиться со мной — морока, и не позволил мне вступить в ведомство. А теперь даешь мне жетон фэнши? Это не будет превышением полномочий и злоупотреблением служебным положением?

Янь Су ответил:

— Я не считаю это морокой.

— Не считаешь морокой, но под свое крыло все равно брать отказался, — усмехнулся Линь Чжоюй. — Значит, просто я тебе противен?

— Нет...

Линь Чжоюй устало потер переносицу:

— Как бы то ни было, спрошу я тебя о причине, или нет, ты мне все равно не ответишь. Забудь. Жетон фэнши не нужен, чтобы не создавать шисюну лишних хлопот.

Он отмахнулся от жетона, застывшего в воздухе, и шагнул вперед.

Янь Су, весь осыпанный инеем, когда они уже почти поравнялись, вдруг резко выбросил руку, преграждая ему путь.

Линь Чжоюй чуть нахмурился:

— Шисюн, еще что-то?

Янь Су хорошо знал Линь Чжоюя. Эта фраза была его вежливым способом дать понять собеседнику, что разговор окончен и ему пора.

Раньше Линь Чжоюй, казалось, мог говорить с Янь Су бесконечно. Даже о подвернувшемся под ноги камешке он мог увлеченно рассказывать, размахивая руками.

А теперь — ни слова.

Сердце Янь Су неприятно кольнуло.

Линь Чжоюй с детства рос в роскоши, но избалованным не был, умел отличать правду от лжи. Тот разговор он слышал от начала до конца. Янь Су представлял себе его реакцию: либо обидится и будет дуться, либо станет говорить колкости и язвить. Все это было в пределах ожидаемого.

Но Линь Чжоюй остался спокоен. Исчезла та особая, предназначенная только для Янь Су, интонация.

В этот миг колоссальная пропасть между тем, что было, и тем, что стало, разверзлась у ног Янь Су, раздирая ему сердце.

Еще немного, и он бы выложил все как есть.

Но как сказать Линь Чжоюю, который всегда считал его старшим братом, что он, Янь Су, питает к нему низменное вожделение и корыстные помыслы? Как признаться, что Ли Бувэй зовет его в ведомство Подавления Демонов лишь затем, чтобы сделать инструментом, а на самом деле позарился на его кровь Линлун?

Слова застревали в горле.

Линь Чжоюй был чист душой и никогда не думал о людях плохо. Даже если бы он узнал о планах Ли Бувэя, то, скорее всего, из-за той самой привязанности, что возникла в детстве, пожалел бы шисюна, чей Путь разбит, и добровольно отдал бы свое сердце Линлун, согласившись стать его даолюем, чтобы помочь ему в совершенствовании.

Янь Су проглотил готовые сорваться с языка слова и лишь произнес:

— Счастливого пути.

Линь Чжоюй фыркнул, подумав про себя: «А я собираюсь за тысячи ли отсюда».

Но он никому не сказал, что направляется в Восточную область, на гору Линшу. Так что эту напутствие он принял натянуто, без души, и, подпрыгивая, убежал прочь.

...Словно бежал от Янь Су, куда глаза глядят.

Янь Су остался стоять в одиночестве, глядя ему вслед. Долго-долго он не двигался с места.

***

После всех перипетий вопрос о том, что Линь Чжоюй отправляется в странствие один, наконец решился.

Рано утром Хэ Син прибежал в обитель Сюаньсюй и начал всячески намекать, что хочет сопровождать сяо шиди в его путешествии. Линь Чжоюй его намеков не понял, решил, что тот пришел задираться и сомневается в его силе, и с грозным видом обнажил меч, собираясь подраться.

Хэ Син потерпел сокрушительное поражение и убежал в слезах.

Линь Чжоюй никогда еще не уходил из дому один. Прослышав, что он покидает секту, едва ли не полсекты явилось его провожать.

— ...Сяо шисюн, будь осторожен во всем! Вот карта земель трех миров и девяти городов. Если не поймешь, заблудишься — спрашивай людей! Мы тоже первый раз выходили когда-то, ничего стыдного!

— Ага!

— Сяо шисюн, снаружи не то что в горах Фуюй. В некоторых местах нельзя летать на мече, увидишь такой каменный знак, слезай и дальше пешком. Устанешь — дуй в этот свисток, если повезет, явится божественный зверь и подвезет!

— Какой там божественный зверь! Ты шисюна не слушай! Я в прошлый раз дунул в этот свисток, и приперся упрямый осел, чуть не загонял меня насмерть! Лучше давай сяо шисюну кристаллов побольше, чтобы людей нанимать, пусть его на руках носят!

— Ага, ага!

Линь Чжоюя чуть не столкнули с каменных ступеней, а у него в руках была гора вещей. С трудом высвободив одну руку, он взмолился:

— Все-все, хватит! Я ж не навсегда ухожу, скоро вернусь.

При этих словах все побледнели и бросились зажимать ему рот.

— Типун тебе на язык! Разве можно такое говорить перед дорогой?!

— Тьфу-тьфу-тьфу!⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌‌‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Святые предки, не взыщите! Дитя малое, что с него взять, само не ведает, что говорит!

Линь Чжоюй: «…»

Линь Чжоюй прожевал цукат, который кто-то умудрился засунуть ему в рот в этой суматохе, и, под давлением толпы, три раза сплюнул через плечо:

— Понял, буду беречь себя. Ступайте уже, а?

Ученики, полные нежности, стали прощаться.

Линь Чжоюй, напротив, был вне себя от радости: впервые в жизни он отправлялся в путь один.

Тысячи ступеней гор Фуюй были усыпаны цветами. Он легко сбежал по ним вниз, полы одежды взметались, поднимая за ним шлейф из лепестков.

Хэ Син с тревогой смотрел, как Линь Чжоюй, словно резвящийся щенок, уносится вдаль, и наконец понял тревогу шибо. С таким незнанием жизни, как у Линь Чжоюя, действительно страшно отпускать его одного за пределы гор Фуюй. Того и гляди, его на леденец приманят.

Хэ Син вздохнул, развернулся, чтобы идти обратно, и краем глаза заметил на самой вершине лестницы знакомый силуэт.

Янь Су, в белых одеждах, развеваемых ветром, стоял наверху. Необычно бледный, он смотрел вслед удаляющейся фигуре, и выражение его лица было невозможно прочесть.

Хэ Син, набравшись храбрости, подбежал:

— Ой-ой-ой! Кого я вижу! Неужели сам наш занятой-презанятой да-шисюн?

Янь Су холодно посмотрел на него. Хэ Син мгновенно сдулся и пробормотал себе под нос:

— Сяо шиди уходит в странствие, а ты даже проводить не вышел. Что ж вы так разругались-то, что ты такой безжалостный? Не боишься, что с ним что-то случится...

Тут же он хлопнул себя по губам и сложил ладони в молитвенном жесте, кланяясь во все стороны.

— Не при мне будь сказано! Не при мне будь сказано!

Янь Су не стал связываться с ним. Дождавшись, пока фигура Линь Чжоюя окончательно скроется в конце лестницы, он развернулся и ушел, взметнув рукавами.

Хэ Син с облегчением выдохнул. Ему показалось, что, хотя от да-шисюна так и веяло ледяным холодом, характер у него стал получше. По крайней мере, бить не стал…

Он посмотрел на опустевшую лестницу и снова загрустил.

Линь Чжоюй хоть и не глуп, но деньгами сорить мастак. Хватит ли ему кристаллов на все его траты?

…«Хватит-хватит!»

В лавке летающих коршунов у подножия гор Фуюй продавец билетов, увидев груду кристаллов, которую этот маленький сяньцзюнь выложил на стол, вытаращил глаза. Поспешно он протянул ему самый дорогой жетон в отдельную кабинку на коршуне.

— Это билет в каюту класса Тянь, «Небесная». Прямиком до долины Вэньцзюань в Восточной области, прибудете сегодня в полночь. А там еще восемьсот ли на мече на восток — и вы у горы Линшу.

Линь Чжоюй с серьезным видом принял билет.

Шисюн Хэ учил: на людях надо держаться холодно, с улыбкой на лице, иначе станешь мишенью для мошенников, ограбят как пить дать.

И правильно сделал, очень успешно: его никто не обобрал.

С билетом в руках Линь Чжоюя с почтением проводили на летающего коршуна.

Не успел он подняться по ступенькам, как его чуткое ухо уловило чей-то шепот внизу.

— Ну и дурачок! Этих кристаллов хватило бы, чтобы всю каюту купить. Ишь ты, чей это гунцзы^[1] вышел дурачиться... то есть, тьфу ты, практиковаться.

Гунцзы Линь Чжоюй: «………»

Линь-гунцзы с кислой миной поднялся на борт.

К счастью, каюта Тянь оказалась обставлена со вкусом: видно, что старались. Он распахнул окно, и взору предстала тонкая, словно кисейная, завеса барьера, защищавшая от пронзительного ветра и холода на высоте.

Решив, что за свои мучения он получил если не роскошь, то хотя бы сносные условия, Линь Чжоюй скрепя сердце проглотил эту пилюлю.

Вскоре настал назначенный час, и летающий коршун, подняв в воздух целый дом, взмыл в небо.

Впервые в жизни отправившись в путь в одиночку, Линь Чжоюй находил все вокруг удивительным. Он побродил по просторной каюте, убив таким образом больше получаса, а когда услышал снаружи шум и гомон, толкнул дверь и вышел.

Каюта Линь Чжоюя находилась на самом верху. Снаружи была беседка для отдыха пассажиров. Сидя в ней и глядя вниз, можно было наблюдать за снующими туда-сюда людьми на первом и втором ярусах.

Летающий коршун парил в вышине, рассекая облака.

Внизу кипела жизнь — самая разная, почти незнакомая Линь Чжоюю, выросшему вдали от мира.

Ему стало интересно. Он подпер щеку рукой, улегся на перила и принялся лениво наблюдать за тем, как люди внизу занимаются своими делами.

Так прошел еще час с лишним.

Летающий коршун двигался очень быстро, и еще до полуночи плавно пошел на посадку.

Долина Вэньцзюань, как следовало из названия (долина Слышащих Кукушек), — славилась обилием этих птиц. Едва коршун опустился, тучи пернатых с шумом взмыли в небо.

Линь Чжоюй, когда видел что-то новое, всегда норовил выдохнуть «Ух ты!». Он прекрасно понимал, что сохранять на лице ледяное выражение для него непосильная задача, поэтому пошел на хитрость: нахлобучил на голову шляпу с ниспадающей жемчужной вуалью, скрывавшей черты лица, и наконец-то смог вдоволь удивляться и ахать.

Наахавшись в Вэньцзюань до потери голоса, на закате он оседлал ветер и полетел в сторону горы Линшу.

Гора Линшу граничила с одной стороны с процветающим городом Гупин, но с другой стороны примыкала к заброшенному древнему Цинцю. Молва гласила, что там обитают лисы-оборотни, поэтому народ боялся туда соваться. Со временем и у подножья горы Линшу не осталось жителей.

Линь Чжоюй летел на мече очень быстро и менее чем через полчаса достиг границ горы Линшу.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌‌‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Уже стемнело.

Весь день, предоставленный самому себе и никем не контролируемый, Линь Чжоюй пребывал в эйфории. Но когда спустилась ночь, он впервые в жизни оказался в чужом месте, один, среди беспросветной тьмы, и ему стало по-настоящему страшно.

Тут только он осознал: оказывается, он боится темноты.

К счастью, взгляд его уловил вдалеке слабый свет. Он поспешно метнулся туда.

Впереди как раз начиналась зона, запретная для полетов на мече. Линь Чжоюю пришлось опуститься на землю и идти дальше пешком, освещая себе путь фонарем.

Страшна не сама темнота, а неизвестность, что таится в ней.

Линь Чжоюй собрался с духом и на случай внезапного нападения призвал к себе большой меч.

Он уже почти привык к темноте, когда вдалеке вдруг раздался душераздирающий вопль. Линь Чжоюй вздрогнул от неожиданности, едва не выронив фонарь. Не успел он прийти в себя, как в крике ему послышались слабые призывы о помощи.

— Спасите...

Линь Чжоюй опешил, затем, едва касаясь носками земли, словно легкая бабочка, перемахнул через лес и через мгновение оказался у источника света.

Еще не приблизившись, он уловил густой, зловещий запах крови.

Линь Чжоюй вгляделся и лицо его изменилось.

Посреди дикой пустоши вповалку лежало несколько тел с распоротыми животами. Повсюду валялись отрубленные конечности и зловещие лужи крови. У того, кто только что кричал, из груди торчал кинжал, а изо рта хлестала кровь. Он был еще жив.

Линь Чжоюй немедленно шагнул вперед и начал вливать в него духовную силу, чтобы защитить его меридианы:

— Держитесь, я сейчас...

Мужчина, весь в крови, мертвой хваткой вцепился в его запястье. Другой рукой он указывал куда-то вперед, в глазах застыли ужас и отчаяние:

— Спа... кха... его... яо...

Не договорив, рука его безжизненно упала, и судорожно сведенное тело перестало биться в агонии.

Он умер.

Сколько бы Линь Чжоюй ни вливал в него духовной силы, все было тщетно. Он замер, затем медленно, с усилием, убрал руку.

Он пришел слишком поздно.

Невозможно было понять, перебили ли эти люди друг друга сами, или же их свела с ума нечисть. Настоящая кровавая баня. Среди убитых Линь Чжоюй разглядел даже совсем еще юного, едва вышедшего из детского возраста отрока.

В груди у него вскипела невиданная доселе ярость. Он словно снова вернулся в детство, и почувствовал свою беспомощность.

И вдруг позади раздался слабый шорох. Линь Чжоюй мгновенно обернулся и только тогда понял: туда как раз указывал умирающий.

В непроглядной тьме из-за огромного старого дерева медленно показалась чья-то фигура. Фигура застыла, глядя на Линь Чжоюя.

Линь Чжоюй опешил.

Еще кто-то живой?

Человек выглядел молодым, на нем была такая же лиловая одежда, как на всех убитых. Лицо его было бледно, как у мертвеца, черные волосы растрепаны, но даже сквозь этот хаос проглядывали необычайно красивые, точеные черты лица.

Казалось, он оцепенел от ужаса при виде кровавого побоища. Не отрываясь, он смотрел на человека, распростертого в луже крови с открытыми, невидящими глазами.

— Отец...

Линь Чжоюй нахмурился, глядя на него.

Уцелеть в такой бойне, не получив ни царапины… это было подозрительно.

Линь Чжоюй поднялся и шагнул вперед. На его ладони проступил едва заметный слой воды Уиньчжи. С мягким, успокаивающим видом он приблизился к юноше:

— Не бойся. Все уже позади.

С этими словами он коснулся плеча юноши.

В то же мгновение юноша вздрогнул всем телом и в ужасе отшатнулся.

Линь Чжоюй приподнял бровь и хотел уже призвать большой меч, как вдруг тщедушный юноша покачнулся и, окутанный запахом крови, рухнул прямо на него. Линь Чжоюй инстинктивно подхватил его, и только тогда увидел у него на спине глубокую, кровоточащую рану.

Линь Чжоюй опешил и помог ему удержаться на ногах.

— Спа... сите... — юноша, побледневший от потери крови, с трудом сжимал предплечье Линь Чжоюя и бормотал: — Спасите моего отца...

Линь Чжоюй понизил голос и, вливая в юношу духовную силу, быстро остановил кровотечение.

Тут он заметил, что раны юноши слишком тяжелы: тот был при смерти. Боясь, что, если юноша сейчас заснет, то уже не проснется, Линь Чжоюй, заталкивая ему в рот спасительную пилюлю, мягко спросил:

— Хорошо. Только не бойся. И не засыпай пока... Как тебя зовут?

Нежный, едва уловимый аромат, исходивший от Линь Чжоюя, окутывал юношу. Опираясь на него, словно находясь в убежище от кровавого кошмара вокруг, юноша медленно выдохнул, прислушиваясь к спокойному биению сердца своего спасителя, и произнес:

— Ци.

Линь Чжоюй не расслышал:

— Что?

— Лу Ци.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌‌‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Ставь ❤️

[1] Гунцзы (公子) — обращение к молодому господину, сыну знатного или богатого человека.

http://bllate.org/book/16945/1583694