Готовый перевод Rocket Science Love / Любовь это тоже наука [🌺]✅: Глава 32

Два дня спустя я готовил к взлёту рейс CR713 до Москвы. Второй пилот, сидевший рядом, был ветераном, с которым я летал уже дважды.

Старый A380, выпущенный более 15 лет назад, медленно выруливал на рулёжную дорожку. Время вылета — 9:10 утра. На борту было 350 пассажиров и более 10 тонн груза, полёт должен был продлиться 9 часов.

Поступила информация, что на маршруте в нескольких местах ожидается турбулентность и грозы. Лица бортпроводников, слушавших лётный брифинг, были мрачными. Когда я сказал, что в случае необходимости обслуживание на борту может быть полностью прекращено, все напряглись.

Ветер с боковым порывом 20 узлов, порывы до 35 узлов. Взлёт из аэропорта Инчхон тоже был непростым. К счастью, со мной был опытный второй пилот. Когда, скользя по взлётно-посадочной полосе, мы достигли скорости V1 (скорость принятия решения о взлёте), я потянул штурвал в ответ на вызов второго пилота. 500-тонный самолёт поднялся в воздух, и диспетчерская вышка попрощалась с нами.

— Coreana 713 heavy, contact Departure on 131.8. Good bye.

— Contact Departure on 131.8. Coreana 713 heavy. Good day.

Даже во время набора высоты самолёт нестабильно трясло. То, что такая махина трясётся, означало, что воздушные потоки довольно нестабильны. От центра управления маршрутом (Departure) мы получили разрешение подняться на высоту 35 000 футов. Самолёт сразу же пробил тропосферу.

— М-м, кажется, будет ещё болтанка?

Второй пилот тихо пробормотал, глядя на форму облаков за ветровым стеклом. Мы вышли на запланированный маршрут и включили автопилот, но табло «Пристегните ремни» пока не гасили. Может, нужно было снизить высоту? Я немного пожалел о плане полёта, составленном перед вылетом. Болтанка полностью прекратилась только через 10 минут.

— Думал, в Москву не скоро попадём, а вот, э-хе-хе.

Второй пилот вздохнул, выключая табло.

— Похоже, это маршрут, которого все избегают.

— Он печально известен в нашей компании. Самолёты, которые сюда ставят, в основном старые, 9 часов лететь, и смены нет. Инфраструктура аэропорта плохая, зимой взлётно-посадочная полоса часто обледеневает. С тех пор как открыли прямой рейс, не могут выйти на прибыль, сплошная головная боль.

— Я тоже второй раз лечу из Кореи. Наверное, потому что непривычно, чувствую себя неуверенно.

— Маршрут тоже… Русские ещё с советских времен много где начертили по-своему, прямо не пролететь. Совсем другое ощущение, чем когда летишь в Западную Европу.

Я полностью согласился. Из Германии Москва — это короткий перелёт, и маршрут не сложный. Но такой маршрут, как сегодня, с грозовыми облаками повсюду, я бы предпочёл избежать.

Статистически, каждый самолёт раз в год попадает в грозу. Это не значит, что он сразу упадёт или его ударит током. Самолёт сконструирован так, чтобы отводить ток наружу. То есть, даже если напряжение достигает миллиарда вольт, оно немедленно разряжается через выпускные устройства на концах крыльев, так что пассажиры иногда даже не чувствуют самого факта попадания молнии.

Но это только если повезёт. Молнию, конечно, лучше избегать, и по возможности летать в зонах без гроз. Самолёты всегда могут стать причиной непредсказуемых аварий, а старые детали увеличивают эту вероятность в десятки раз. Нельзя забывать, что «безаварийный полёт» — это лишь удача, которую едва удаётся получить, делая всё возможное.

— Но поесть мы всё же сможем.

Сказав это, я посмотрел на старшую бортпроводницу, которая появилась на камере снаружи кабины, и открыл дверь.

— Капитан, можно начинать обслуживание на борту?

Спросила она с обеспокоенным лицом.

— Да. Но горячие напитки пока не подавайте. На всякий случай.

— Поняла. Что будете есть? Из корейской кухни есть тушёная говядина, из европейской — лазанья.

— Я возьму европейскую. Второй пилот может взять корейскую.

Услышав это, второй пилот просиял.

— Кхм… Вот за что я люблю летать с капитаном. Тогда мне, пожалуйста, корейскую.

— Хорошо, сейчас принесу.

Когда она выходила, второй пилот проводил её странным взглядом. Когда дверь закрылась и мы остались одни, он осторожно сказал:

— Говорят, сегодня её последний полёт.

— А, вы её знаете. Она, наверное, переходит на наземную работу?

На мои слова он горько усмехнулся и покачал головой.

— Совсем увольняется. Говорит, с детьми не справляется. Мы с ней почти одновременно пришли, часто летали вместе. Жалко. Больше 12 лет проработала.

— Я не совсем понимаю, но детей же можно в садик или школу отдать? У неё же есть муж, зачем ей увольняться?

Мне это было интересно уже давно. В моей прошлой компании было много бортпроводников за 50 с 30-летним стажем, а здесь, в этой компании, бортпроводники в основном молодые. Я не понимал причины.

— В Корее воспитывать детей очень сложно. Оставишь без присмотра — отстанут. Нужно следить за кучей занятий и репетиторов. Родители должны быть рядом, но если улетаешь в командировку, то на несколько дней дома нет, это тяжело.

— Но по той же причине я не видел, чтобы увольнялись пилоты или мужчины-бортпроводники.

— Ха-ха. Да. Э… до сих пор так. Мне тут тоже нечего сказать.

Я вспомнил разговор с другой старшей бортпроводницей, с которой летал в Бангкок. Она жаловалась, что из-за детей-близнецов хочет перейти на наземную работу, но из-за любви к работе это не получается, и я невольно чувствовал себя виноватым.

С другой стороны, я вспомнил капитана Пак Чон Дэ, который после рейса в Осаку ушёл на пенсию. 40 лет он летал на любимых самолётах, и в последний момент ушёл счастливым под аплодисменты пассажиров.

Мне стало горько, что люди с одним профессиональным призванием так по-разному заканчивают. Мир меняется, но скорость этих изменений разная.

Это не чувство превосходства или жалости. Я тоже вырос в месте, где сталкивался с дискриминацией, и как человек, имеющий однополого партнёра, я в этом обществе нахожусь в уязвимом положении. Поэтому у меня не было желания спрашивать её, почему она сделала такой выбор. Мне просто было жаль её 12-летний опыт как коллеге, и я думал, что жаль тех социальных издержек, которые кому-то придётся снова понести вместо неё.

***

A380 благополучно приземлился в московском аэропорту, и двигатели заглохли. К счастью, в грозу мы не попали, но за последний час перед посадкой болтанка была сильной, и многие пассажиры жаловались на головную боль. Кабинный экипаж, который носился, принимая бесчисленные жалобы, после посадки выглядел измотанным. В Москве уже чувствовалась осенняя прохлада, будто наступила зима.

— Давайте перенесём явку на 10 минут раньше.

После посадки я сказал старшей и второй бортпроводницам, зашедшим в кабину, что изменю расписание брифинга перед обратным вылетом. Когда они вышли, второй пилот, предположив причину, передал мне полётный журнал.

— Думаете, русские будут долго возиться с техобслуживанием?

— М-м… ну, и это тоже. Давайте выйдем, поужинаем вместе.

— Хорошо.

Вместе мы вышли из аэропорта и поели русское мясное блюдо в городе. Я выслушал разные личные истории второго пилота, а потом поделился тем, о чём думал. Второй пилот с радостью, даже с большим энтузиазмом, поддержал мой план.

Вернувшись в отель, я просмотрел свой необычно тихий телефон, проверяя, не пропустил ли чего. В истории звонков и сообщений не было ничего от Хан Джэи. Он был в Германии, я — в России. Каждый из нас был за тысячи километров, выполняя свою работу, но я постоянно думал о нём.

Хан Джэи утверждал, что мы не ссорились, но из-за Чо Мин У мы оба были напряжены. Должен ли я был рассказывать своему возлюбленному о такой неловкой вещи, что коллега, кажется, питает ко мне симпатию? Да, возможно, так и было бы правильно.

Но если быть совершенно честным, у меня были довольно низкие мысли. Я на самом деле всё время ревновал Хан Джэи к тому году, который он провёл с Гизелой, к их общей истории, которую я никогда не узнаю. Поэтому я и не хотел рассказывать историю со вторым пилотом, потому что у меня было низменное желание иметь от тебя тайну.

Поэтому, когда я понял, что это в итоге вышло наружу самым худшим образом, я почувствовал досаду вместе с маленькой радостью. Глядя на искажённое ревностью лицо Хан Джэи, я испытал даже странный катарсис.

Это отвратительно, но это был я. Я не мечтал быть морально безупречным, но иногда, заглядывая в самые глубины своего сознания, нужна была немалая смелость.

«Потому что тогда у тебя была невеста».

Это был упрёк, граничащий с угрозой. Услышав это, Хан Джэи, наверное, всё понял? Поэтому он больше ничего не сказал и просто пропустил это мимо ушей?

Я вдруг задумался о глубине моих чувств, которыми я мог бы поделиться с ним. Они были глубже, чем у кого-либо, но всё же были части, которые я не мог показать. Может, и у Хан Джэи есть такие уголки, которые он защищает от меня? Если мы увидим конец друг друга, остынет ли любовь и отвернёмся ли мы?

Границы в наших отношениях размыты. После того как мы стёрли все линии дружбы, стало только запутаннее. Как далеко простирается территория, на которую мы можем претендовать под именем «любовники»? Если я неосторожно прикоснусь, и однажды он откажет мне, мне будет больно. Если жизнь — это повторение расставаний и встреч, то моя жизнь, кажется, закончится слишком быстро.

— Здравствуйте. Надеюсь, вы немного отдохнули, несмотря на короткую остановку. Перед лётным брифингом я хочу кое-что сказать.

За два дня до обратного вылета в Корею наступило время общего брифинга. Благодаря тому, что я перенёс явку на 10 минут раньше, у нас было немного времени. Я поприветствовал членов экипажа, собравшихся вокруг меня, и перевёл взгляд на одного из них.

— Старшая.

— А, да.

Я обратился к ней, с аккуратно собранными волосами и слегка раскрасневшимся лицом, и сказал, зачем на самом деле перенёс время явки.

— Я слышал, что сегодня ваш последний полёт. На самом деле, я попросил всех собраться пораньше, чтобы лично попрощаться.

— Ой. А, да…

Она растерялась от неожиданного поворота. Ей, наверное, было странно, что я, с которым она совсем не близка, знаю о её увольнении.

— Мне показалось, что было бы слишком жаль, если бы 12 лет полётов закончились вот так. На вчерашнем рейсе была сильная турбулентность, но благодаря вам мы приземлились без единого происшествия. Спасибо. Вы, наверное, проработали в компании намного дольше меня, но раз сегодня у меня есть полномочия CRM, я скажу от лица компании. Спасибо вам за вашу работу. Как капитан и как коллега, я рад, что сегодня мы вместе участвуем в вашем последнем полёте. Пожалуйста, хорошо проведите его до конца.

Сказав это, я кивнул второй бортпроводнице. Она достала заранее приготовленный подарок и подошла к старшей.

— Спасибо вам за всё. Мы изначально хотели сами подготовить, но капитан и второй пилот добавили денег, так что подарок стал намного лучше. Ха-ха.

Смарт-часы, которые вчера вторая бортпроводница и несколько членов экипажа купили в московском торговом центре, были красиво упакованы и вручены старшей. Я узнал от второго пилота за ужином в день прилёта, что они собираются сделать подарок отдельно. Я добавил денег, чтобы купили самую лучшую модель, это было секретом, но он выболтал это так небрежно.

Старшая, получив подарок, крепко сжала руку второй бортпроводницы, хотела что-то сказать, но у неё перехватило горло. Похоже, они были близки.

— Спасибо вам, старшая.

— Вы хорошо поработали.

— Спасибо, старшая.

Другие члены кабинного экипажа тоже говорили слова благодарности и аплодировали. Для них она, должно быть, была капитаном и лидером.

— А, м-м. Спасибо…

Она замялась, пытаясь ответить. Лицо старшей, которая уже не могла сдерживать эмоции, покраснело, глаза начали слезиться.

— Ой, ну что же это. Вот так сюрприз. Ох, сейчас заплачу…

Старшая отвернулась и, чтобы не размазать макияж, вытерла глаза. Затем снова выпрямилась, прочистила горло и поправила одежду.

— М-м. Спасибо вам всем. Спасибо, капитан. Я совсем не ожидала, так что прослезилась. Но раз это рабочее время, личные эмоции оставим на потом. Давайте начнём лётный брифинг.

Старшая до самого конца показала профессионализм и подавала пример младшим. Поэтому я был уверен, что и в новой жизни у неё всё получится.

После окончания общего брифинга, когда мы шли к выходу на посадку (гейту), второй пилот подошёл ко мне и заговорил. Сказал, что мой характер, оказывается, намного лучше, чем кажется. Я рассмеялся.

— Раньше я был не таким, но после переезда в Корею многое изменилось.

Может, это влияние того, кто любит устраивать милые сюрпризы. Но всё, что я сделал, — это сдвинул время всего на 10 минут.

— Я помню, когда впервые летал с вами. С тех пор ваша атмосфера сильно изменилась. И манера речи стала более гибкой.

— Ах, это очень приятно слышать! Я как раз стараюсь это исправить.

— Ха-ха-ха. Думаю, вам нужно ещё немного поработать. Но в любом случае, это хорошо.

Я кивнул на его слова и посмотрел за пределы выхода на посадку, где стоял тяжёлый A380, на котором мы должны были лететь обратно. Я надеялся, что и обратный путь будет безопасным, без происшествий.

***

По пути домой после московского рейса я позвонил Хан Джэи, но он не ответил. Мы уже несколько дней не разговаривали по телефону. Не всё ли идёт гладко? Он не отвечал на мои пропущенные звонки. Глядя на редкие сообщения, я только убеждался, что он жив. Я снова достал телефон на светофоре.

[Хочу услышать твой голос. Но если ты очень занят, то ничего не поделаешь.]

Чтобы привлечь его внимание, я написал даже смущающее сообщение. Но пока горели второй, третий светофоры, и даже когда я проехал мимо магазина у дома перед виллой, от него не было вестей. Купив сэндвич и напиток, я по дороге домой смотрел на телефон, но экран был по-прежнему тёмным.

Я ждал его всё время, пока был в сознании.

На всякий случай я переключил телефон на звонок. Я потерял уверенность, что достаточно чутко сплю, чтобы проснуться от вибрации. Я понимал, что нужно спать, но постоянно ворочался. Малейший шум заставлял мои чувства обостряться.

Так прошло ещё несколько часов, и наконец кто-то позвонил мне. Но это был не тот, кого я ждал. После короткого разговора с Крисом, который интересовался моими делами, я снова прождал с открытыми глазами несколько десятков минут, но звонка не было. Я тупо смотрел на телефон, на который не приходило даже сообщений, и заснул.

Я смог поговорить с Хан Джэи только через 5 часов. В полубессознательном состоянии перед рассветом я, разочаровавшись, нажал кнопку вызова. Это было от упрямства. Немного из вредности, что он заставил меня так долго ждать.

— Да, Соджин. Ты ещё не спал? Или проснулся?

Как он может так спокойно, вот так сразу взять трубку, не позвонив мне раньше? Мне стало обидно.

— Почему ты не звонил? Знал, что я жду.

Я не смог сдержать капризный голос.

— У тебя же там ночь. Я боялся тебя разбудить. Я сам только что от клиента намучился, еду домой.

— В какой дом?

— В мою квартиру. Она пока пустует. Хоть и далековато, но решил, что будет удобнее, чем в отеле.

— Ты её ещё не продал? Говорил же, что продашь. Ты её выставил?

Я невольно возбудился. Он говорил, что всё продаст, но, видимо, оставил. Если там можно жить, значит, и мебель осталась. Он вёл себя, как человек, который всё бросил, но у него было место, куда вернуться, и я почувствовал себя преданным. Мне было обидно, что он, кажется, до сих пор не оставил надежду на Германию.

— Почему ты опять так остро реагируешь? Злишься, что я не взял трубку? Извини. Но я правда был очень занят. Говорю же, весь день не ел. Только сейчас немного передохнул.

Он сменил тему. Искра внутри меня начала разгораться. Я знаю, что он занят. Но меня разозлило его безразличие: несколько дней только короткие сообщения, что он жив, обещание «позвоню», которое он ни разу не сдержал.

— Ты мог бы хотя бы сообщение написать. Подумай о том, кто волнуется.

— Я каждый раз жду тебя по многу часов. Если начнём считать, тебе меня не переплюнуть.

— Разве это одно и то же? Я же в полёте.

Сказав это, я сразу понял, что сморозил глупость. То, что во время полёта нет связи, — правда, но, используя интернет на борту, можно было бы связаться. То есть дело не в физической невозможности, а в том, что я был сосредоточен на пилотировании и не выходил на связь.

С другой стороны, мои слова могли прозвучать так, будто я принижаю его работу. Мол, у него на работе можно смотреть в телефон, и ничего страшного. Я пожалел, что сказал это. Но он не стал придираться, а просто вздохнул.

— Ха… Я так устал, Соджин. Не злись. Мне сегодня правда было тяжело. Пойми. Поговорим, когда вернусь в Корею.

Голос, полный изнеможения, становился всё тише в трубке. Он, наверное, устал. Целый день, наверное, носился, решая проблемы на месте. А я ещё и доставал его из-за того, что он не выходит на связь. Я упрекнул себя за своё незрелое поведение.

В то же время, вспоминая слова Хан Джэи о том, чтобы не церемониться с ним, я мучился желанием выразить свои чувства. Ну, я же говорил, что эта работа тебе не подходит. Его новая работа мне всё больше не нравилась, и мне хотелось это показать.

Я не выражал это прямо, но каждый раз, когда он уставал от работы, вместо поддержки у меня появлялось недовольство. Он, наверное, уже знает. Вместо того, чтобы соблюдать границы, мы позволяем себе небольшую грубость.

Насколько я могу вмешиваться в жизнь Хан Джэи? Мы ведь только начали встречаться, но наши слова и поступки уже как у пары, которая вместе 15 лет. Нужно было предотвратить проникновение разлада в эту противоречивую пустоту.

— Ладно. Давай поговорим, когда вернёшься. Но поужинай и ложись спать. Отдохни.

— Поговорим ещё немного. Я тоже хотел услышать твой голос. Ты уже встал?

От его слов, прозвучавших после долгого перерыва, у меня кольнуло в груди.

— Не знаю. Из-за обиды не спится.

Успокоившись от его тёплого голоса, я снова начал капризничать. Почему я это делаю? Я сам не понимаю, насколько это по-детски и незрело. Половина моего плохого настроения была из-за меня самого.

— Прости. Я скоро вернусь. Не злись.

Он меня дрессировал. Растаяв в сладком и горячем, я застыл в той форме, которую он хотел, и теперь не могу вернуться в прежнее состояние. Мне было жаль себя, который так влюбился в Хан Джэи, что не может выдержать и трёх дней.

Его любовь, как морская вода, чем больше пьёшь, тем сильнее хочется, и, кажется, в конце концов приведёт меня к гибели, но уже поздно. Я уже выпил слишком много морской воды.

Положив трубку, я подумал, что нужно выйти на улицу. Глядя на светлеющее за окном небо, я представил, как проведу время в одиночестве, и мне стало тоскливо и тяжело. Я не из тех, кто боится одиночества, но мне захотелось с кем-нибудь встретиться. Но никто не приходил на ум. Похоже, мы живём здесь, обнявшись, словно у нас нет ни друзей, ни семьи.

Чувствовал ли Хан Джэи одиночество, когда оставался один и ждал меня? Я мучаюсь, самовольно представляя его страдания, которых, возможно, и не было. Похоже, я серьёзно болен любовью.

И правда, скорость распространения этой болезни, начавшейся с появлением человечества, превосходит все ожидания.

***

Хан Джэи вернулся в Корею через три дня. После того разговора он по-прежнему был занят, но произошли изменения: после работы он писал сообщения, даже если поздно, и сообщал о планах на следующий день.

Я старался не ограничивать его чрезмерным вниманием, он старался не оставлять меня в неведении. Мы оба знали, что в любой момент может случиться обратное.

Скорость влюблённости у всех разная. Даже если отношения начались одновременно, с первого взгляда, кто-то влюбляется быстрее, кто-то медленнее. Поэтому если спросить, кто из нас двоих первым достигнет пучины в этих отношениях, которые начал я, ответ очевиден.

От чувств к нему, которые душили меня, казалось, лопнут лёгкие.

По пути домой после шанхайского рейса я знал, что Хан Джэи уже дома, поэтому спешил выйти из аэропорта. Пока я вёл машину, пока поднимался по лестнице виллы, сердце билось быстрее, и кровь быстрее бежала по венам. Открыв дверь, я сразу вошёл в спальню и навис над ним, который спал.

Тепло. Пахло остатками парфюма, который выветривался уже более 20 часов.

— М-м… Пришёл?

Хан Джэи проснулся и обнял меня. Его тепло, накопленное за время сна, передалось моей спине и талии. Он прошептал, касаясь мягкой щекой моей мочки уха:

— Всё-таки дома лучше.

От этих слов улеглось моё беспокойство последних дней.

— Твой ли это дом?

— Где ты, там и дом.

Мне понравился его ответ, и я уткнулся ему в загривок. Мы обнялись, сплетясь в единое целое, наслаждаясь моментом встречи.

— Наваливаться на меня в униформе — это нечестно. Смотри, уже вот так.

Он улыбнулся и слегка приподнял бёдра. Я зажал между ног то, что тяжело легло на бедро, и слегка надавил на его нижнюю часть тела. Затем, подняв голову, спросил:

— Будем?

Тогда он опустил руку, обнимавшую меня за талию, и сжал мои ягодицы. Затем снова приподнял бёдра, делая движение, намекающее на близость.

— Когда ты так вежливо спрашиваешь, это ещё больше заводит.

Глядя на меня с улыбкой, выражение его лица изменилось. Когда я приподнялся и начал стягивать галстук, он крепко поддержал меня за талию. И снова приподнял бёдра, как бы хвастаясь.

— Я только что проснулся, полон сил, ты уверен?

— У меня тоже много накопилось, я не промах.

Я двигался в такт его поднимающимся бёдрам, натирая его эрогенную зону, приподнявшуюся, как бугор. Услышав его стон, который он проглотил вместе с легким нахмуренным лбом, я расстегнул пряжку ремня. С минимальным раздеванием и самой эффективной прелюдией начался секс.

***

После трёх часов бурного секса я снова потерял Хан Джэи. Его телефон, который не переставал звонить, дал мне понять, насколько он был занят.

Samil Tech был крупнейшим клиентом компании Хан Джэи. У них был логистический центр в Оффенбахе, недалеко от Франкфурта. Против этого центра коллективно подали в суд сотрудники. Из 80 сотрудников более 30 утверждали, что они не соблюдали установленное законом рабочее время и подвергались несправедливому обращению.

Обычно в таких случаях нанимают субподрядчика и всё сваливают на него, так что головная компания не беспокоится. Но в этот раз всё было иначе. Было трудно отрицать перед немецким судьёй финансовые связи с субподрядчиком, у которого вся загрузка зависела от Samil Tech. Немецкий суд возлагал моральную ответственность на Samil Tech вместо обанкротившегося субподрядчика, и головная компания столкнулась с неожиданными проблемами.

Может, они недооценили немецкую привычку судиться с местным супермаркетом как неотъемлемую часть жизни? В Германии, если работник подаёт в суд, это никогда не бывает выгодно компании. Тяжба может длиться годами, и всё это время компания не сможет уволить этих работников.

— Нет, я уже посмотрел контракт, там всё ужасно. На корейском языке нюансы немного другие, но в оригинале есть пространство для совершенно иного толкования. Да. Нет, это не так. Тем более нужно было прописать в контракте все возможные условия. Интерпретацию пунктов, не определённых в контракте, даёт судья. Вы знаете, что сейчас судья совсем не на нашей стороне?

Глядя на экран ноутбука и разговаривая с кем-то по телефону, он выглядел измученным стрессом. Он нервно откинул растрёпанные после секса волосы и искал сигарету. Я сунул ему сигарету и зажигалку, помог застегнуть пуговицы на сбившейся рубашке. Хан Джэи, погладив меня по щеке, вышел на балкон. Я, свернувшись калачиком на диване, смотрел на него.

Из-за плотно закрытой двери доносился его голос. Он пытался решить само дело, а клиент искал способ наказать ответчиков. Казалось, найти общий язык будет непросто.

Хан Джэи, которого я знаю, не был адвокатом, который брал деньги, чтобы защищать интересы клиента. Если дело грозило затяжной тяжбой с большими издержками, он предпочитал мировое соглашение или минимальный штраф. Его не особо интересовали личная месть или восстановление справедливости. Это и было главной причиной, почему он раньше работал только с корпорациями.

— С ними невозможно договориться.

Он вернулся в гостиную, пропитанный осенним холодом, и сел рядом. Сквозь расстегнутую рубашку виднелась голая кожа. Часы уже показывали далеко за восемь вечера.

— Извини, что так долго. Пойдём поужинаем?

— Ты не устал? Завтра же рано вставать.

— Куда-нибудь недалеко. Или закажем доставку? Курицу?

Мы нечасто заказывали доставку, но оба полюбили курицу. Это был частый способ Хан Джэи быстро накормить меня, который не любит корейскую еду. Он предпочитал тот самый красный соус, а я — соевый, поэтому мы всегда заказывали половину на половину. Закончив заказ, он проверил пиво в холодильнике.

— В субботу сходим за покупками. Холодильник пустой, пива всего одна бутылка. Без меня за хозяйством никто не следит.

Пошутил он, постучав меня по щеке.

— В эти выходные ты сможешь отдохнуть?

— Ха-ха. Кто посмотрит, подумает, что ты целыми днями дома меня ждёшь. Давай отдохнём вместе до воскресенья. У тебя же выходные, давно таких не было.

— Тогда никуда не пойдём, будем дома.

— Ты хочешь?

— Да. Хочу.

Я хотел дать Хан Джэи отдохнуть. Отчасти это было извинением за то, что я донимал его по телефону во время командировки в Германию. Но всё же было кое-что, что я хотел спросить. Я не хотел общаться с ним, оставляя в стороне запылившееся в душе недоразумение.

— Ту квартиру в Германии не будешь продавать?

— М-м… Я как раз хотел с тобой поговорить об этом.

Он посмотрел на меня нежным взглядом. Его низкий голос, прозвучавший из горла, защекотал ухо. С таким взглядом, с таким голосом я могу только согласиться. О чём бы он ни говорил, я уже проиграл.

— Раз ты говоришь, что через три года может быть по-разному. Я про твой контракт с авиакомпанией.

— Да. Обычно продлевают, но кто знает.

— Просто мне кажется, что мы не будем жить в Корее постоянно. Тебе, мне всё же привычнее в Германии. Даже если мы не будем там жить, много будем ездить туда-сюда. Я хотел бы оставить квартиру. Тебе же хорошо будет, где остановиться. Ключ у тебя ещё есть?

Действительно, запасной ключ от его квартиры до сих пор был у меня.

В его словах был смысл, но вернуться было не так просто. Авиакомпании набирают пилотов не постоянно, как обычные компании. Может, в лоукостер, но место капитана в крупной авиакомпании выпадает нечасто. Нужно признать, что мне повезло перейти в корейскую компанию, сохранив уровень.

— Хорошо. Пусть будет так.

Я поддержал его мнение. Вдруг и в этот раз мне так же повезёт? Не хотелось показывать свою неуверенность перед человеком, который бросил ради меня хорошую работу.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Я открою.

Хан Джэи принёс курицу и накрыл на стол. Он разлил пиво по бокалам и, зная, что я не люблю есть руками, положил для меня вилку и нож.

— Заказал без костей?

— Да, не волнуйся. Какой же ты привередливый.

Он передал мне пустую тарелку, а солёный редис положил в миску. Я сел за стол и ждал, пока он закончит накрывать и сядет напротив.

— Ешь.

По его команде я отпил пива и отправил в рот кусок курицы. Корочка была хрустящей, а мясо — нежным. Если бы меня спросили, какое корейское блюдо я полюбил больше всего, я бы, не задумываясь, сказал — курица.

— Вообще-то я встретился с родителями в Германии.

Хан Джэи, ещё не начавший есть, держа бокал с пивом, заговорил. Я смотрел на него, так как сначала нужно было проглотить мясо. «Продолжай», — мысленно ответил я.

— Раз уж я там был, подумал, что нехорошо не навестить, и мы просто поужинали вместе. Но теперь жалею. Лучше бы не виделись. Может, зря я поторопился, надо было дать больше времени.

— Почему? Что сказали?

Я поспешно прополоскал рот и спросил. Не желая придавать разговору серьёзный тон, он слегка улыбнулся и пожал плечами, мол, ничего особенного.

— Мама ничего не сказала. Проблема в отце. Сказал, что если я буду жить как хочу, то он будет считать, что у него нет сына.

«…Надо было просто извиниться».

Я ковырял второй кусок курицы, не отправляя его в рот, и пробормотал. Я не знал, что сказать, потому что это было не в моей власти.

— Да, я извинился. И сказал, что если он хочет считать, что у него нет сына, то пусть так и считает.

— Джэи.

— Ты прав. Ему просто не нравится, что его сын встречается с мужчиной, но из-за того, что он профессор университета, он не может так прямо сказать. Поэтому он постоянно ищет другие предлоги, а я больше не могу его уговаривать. Если уж он не прогрессивен, то пусть будет хотя бы честен. Как понимать это противоречие: на кафедре он притворяется просветителем, а в жизни своего ребёнка хочет контролировать от и до? Я тоже устал. Я ждал, сколько мог. Как он и сказал, наверное, лучше нам не видеться.

Его бокал уже опустел. Я взял его за руку. Его горечь, как электрический ток, передалась мне, и я почувствовал ту же боль. Боль, которая проходит между Хан Джэи, его отцом и мной.

Они никак не могли найти общий язык. Было трудно понять, было ли это из-за того, что они настоящие отец и сын, или из-за культурных различий. Я не мог даже утешить его, боясь, что причина — первое.

«Что ты знаешь?»

Если бы он так спросил, мне было бы нечего ответить. Поэтому я не мог разделить его боль.

http://bllate.org/book/17152/1605366