— Заберёшь остаток за этот месяц и уйдёшь сам или хочешь, чтобы тебя вышвырнули?
— …
— Так что решил?
Оправдания закончились, защищаться было нечем. Если бы дело можно было решить миром, мы бы сейчас здесь не стояли. Решение принято, и я ничего не мог изменить.
Я не из тех, кто тратит эмоции впустую. В приюте первым делом учишься сдаваться. Если бы всё, чего я хотел, плыло мне в руки, я бы там не оказался.
Я сообразил быстро.
— Я уйду.
Низко поклонился и выпрямился. Менеджер похлопал меня по плечу.
— Ты хорошо поработал.
— Да.
Из кабинета я вышел как в тумане. Всё казалось дурным сном. Так бывает, когда валишься с ног от усталости, и всю ночь снится, будто за тобой кто-то гонится.
Я замер, глядя на закрытую дверь, а мимо проходили сотрудники, бросая на меня косые взгляды. Пришлось идти в раздевалку.
Я не стал спорить, но на душе было паршиво. Работа — странная штука. Обвиняй меня менеджер в чём-то одном, он бы, может, и выслушал. Но на мне висели сразу две вины, и ни от одной не отмыться.
В раздевалке оказался Чжэмин. Он переодевался и коротко кивнул мне.
— О, уходишь уже?
— Меня уволили.
— Что?! — вскрикнул он. Я подошёл к нему вплотную.
— Хён.
— Тебя реально выставили?
— Хён, ты тоже думаешь, что я украл эти серьги? И что это за слухи про директора Со? Ты ведь всё знал, да?
Чжэмин, только что изображавший шок, тут же прикусил язык. Значит, он был в курсе. И про серьги, и про директора.
Жутко осознавать, что за твоей спиной ползут сплетни. Словно в яму провалился. Я ведь всё это время здоровался с ними, улыбался, болтал… А они за глаза перемывали мне кости.
Я зажмурился и с силой приложился лбом о металлический шкафчик. Гулкий «бум» эхом отозвался в голове. Вот теперь я по-настоящему почувствовал, что всё кончено.
Пришлось стиснуть зубы, чтобы не разреветься. Утешать меня некому. Слёзы только сделают меня жалким и уродливым.
Чжэмин виновато отвёл глаза. От этого предательство ощущалось ещё острее.
— Я-то не думаю, что это ты.
— Не думаешь? — язвительно переспросил я.
— Ну, серьги эти… Эх. Ты ведь в акции не вкладываешься, на вклады всё копишь, с чего бы тебе воровать? Я пытался замолвить за тебя словечко перед менеджером, но, видимо, без толку.
Он выглядел искренне расстроенным. Злость на него сразу улетучилась.
Чжэмин тяжко вздохнул и, поглядывая на меня, добавил про Джинхёка:
— А слухи… понимаешь, директор Со никого из наших раньше не выделял. Вот ты и примелькался.
— Мы не встречаемся.
— Я так и сказал, что не знаю, — уклончиво ответил он.
После этих слов руки опустились.
Чжэмин виновато улыбался, а я едва стоял на ногах, вцепившись в дверцу шкафчика. Накатило такое одиночество, какого давно не чувствовал. Будто я — камень, который выковыряли из насиженного места и бросили на дорогу.
— Кто нас видел?
— …
— Хён, ты ведь знаешь. Кто это был? И зачем врать? Даже если бы мы встречались, здесь полклуба так живёт. Никого за это сразу к менеджеру не тащат.
Чжэмин долго мялся, прежде чем выдать:
— Тебя уволили не из-за спонсорства. Если не палиться, за это не гонят. Хотя менеджер всё равно про всех всё знает, ему докладывают. Спонсорство — это просто удобный повод, когда надо кого-то убрать. Но вот история с серьгами… про неё узнали все.
— …
— Менеджер не мог это замять. Я верю, что ты не вор, но доказательств-то нет. Сам понимаешь.
Крыть было нечем. Обижаться больше не на кого.
Видя, что я молчу, Чжэмин решил меня «утешить»:
— А если ты попросишь директора Со? Может, он поможет?
— Да не встречаюсь я с ним!
Я истерически усмехнулся. До чего же упёртые люди. Никто не верит.
Впрочем, когда он позвал меня лично, я и сам гадал: роман это или спонсорство. Так что винить их не за что.
— Серьёзно? А зачем тогда виделись?
— Долгая история. Ничего особенного, мы даже не созваниваемся. Короче, я в полной заднице. Все деньги на вкладах, на жизнь почти ничего не осталось…
— И что теперь делать будешь?
— Не знаю. Может, вернусь в семейный ресторан. Пахать там надо как проклятый, зато говорили, что через три года можно в менеджеры выбиться.
Я зачесал волосы назад, перехватил у Чжэмина бутылку соджу, отхлебнул и коротко поклонился.
— Работай давай.
— Звони, если что. На выходных накормлю тебя.
— Врёшь ведь.
— У меня выходной в следующий вторник. Не позвонишь — пришибу. Понял?
Он шутливо ткнул меня кулаком в плечо. Я вымученно улыбнулся, сгрёб вещи и покинул «Нант». После разговора с Чжэмином стало капельку легче.
Моего обычного приятеля, Син Джонщика, нигде не было видно — видать, уже свалил домой. Я скинул ему сообщение: «Меня уволили», — и поплёлся восвояси.
Про семейный ресторан я сказал для красного словца. На самом деле я понятия не имел, куда податься. Работа там была каторжной, а платили сущие копейки.
«Если вдруг уволитесь — звоните. Я помогу в любое время».
Слова Джинхёка всплыли в памяти, но я тут же их отогнал. Моё решение было окончательным ещё тогда, когда я порвал его визитку.
Стоит мне набрать его номер, и я превращусь в попрошайку, который готов на всё ради одной ночи с ним. У меня нет родителей, я нищий, но гордость-то осталась.
По пути домой зашёл в круглосуточный за упаковкой соджу. Шёл по ночным улицам, освещённым тусклыми фонарями, и тянул спиртное через трубочку. Сегодня нужно было опьянеть, чтобы просто уснуть.
Утром желудок скрутило. После выпивки всегда так.
Кое-как впихнул в себя порцию рамёна и залез в объявления. Решено: с ночными сменами покончено. Пора искать нормальную работу при свете дня и думать о будущем.
Может, на завод пойти?
Я листал вакансии, пытаясь понять, как жить дальше. Все мои знакомые крутились в той же каше, что и я. Никто не знал другого пути.
А ведь в детстве я хотел стать учителем. Просто так, без причины. Тогда я знал всего три профессии: монахиня, священник и учитель.
Священники и монахини служат Богу, а веры во мне не было ни на грош. Оставались учителя. К тому же один парень из нашего приюта выучился на учителя начальных классов и однажды пришёл к настоятельнице с коробкой напитков в подарок. Наверное, тогда я и загорелся.
Но учёба давалась мне с трудом. В приюте «Каритас» был строгий распорядок, время для занятий выделяли, но по сути это было просто время, когда мы сидели за книгами без надзора.
Если верить смутным воспоминаниям и словам сестры Габриэллы, я даже читать научился позже всех. Из всей средней школы ярче всего помню контрольную по математике в первом полугодии девятого класса. Тройка, выведенная красным карандашом. Точнее, тридцать баллов из ста.
Помню ту шершавую серую бумагу. Мне было так стыдно, что я спрятал лист подальше. Остальные оценки были такими же серыми. Хотя в начальной школе я вроде даже входил в число середнячков, а потом как-то всё покатилось под откос.
Монахини старались нас контролировать, но детей было слишком много, а условий для нормальной учёбы — слишком мало.
В обычных семьях детей водят к репетиторам, если они не справляются. А мы даже на сладости лишний раз не могли рассчитывать. К нам приходили волонтёры — старшеклассники или студенты, но толку от них было мало. Мы жили без мечты, просто плыли по течению.
Интерес к учёбе пропал, а вместе с ним и мечта об учительстве. Я вспомнил об этом только сейчас, когда меня вышвырнули из «Нант».
— Ты чего не на работе?
Вечером вернулся Мун Сынвон и, увидев меня дома, искренне удивился.
— Меня уволили.
— За что?
— Сказали, что я вор.
— Серьёзно?
— Если бы это было правдой, я бы уже переехал. Говорят, я украл шмоток на десять миллионов.
Сынвон усмехнулся на мой резкий тон.
— Ну да, куда тебе. Кишка тонка.
Я сидел за столом и смотрел, как Сынвон стягивает одежду, собираясь в душ. Вдруг я спросил:
— Может, мне тоже в автосервис податься?
— Не смеши. Ты же в технике полный ноль.
И то верно. В машинах надо соображать, а не просто гайки крутить. Сынвон уже зашёл в ванную, но высунул голову обратно:
— Деньги вернуть требуют?
Я не сразу понял, что он про те украденные вещи.
— Нет.
— Ну и хрен с ними тогда.
Он скрылся за дверью, и тут же зашумела вода.
Я снова уткнулся в объявления. Грустить времени не было. Как вчера я залпом выпил соджу, так сегодня должен был забыть о неудаче и найти работу.
На глаза попалась вакансия: помощник в банкетном зале отеля. В старших классах я уже подрабатывал так по выходным. Работа тяжёлая, но платили там лучше, чем в других местах. Решил: поднакоплю там немного, а потом поищу что-то посерьёзнее.
Полез в обувной шкаф, перерыл всё и нашёл пыльные чёрные туфли. Точно, я забрал их с собой, когда переезжал. Убедившись, что они в порядке, я отправил заявку.
Насколько я помнил, свадьбы в отеле — это настоящий ад. Сбегали и девчонки, и парни. Я настроился на худшее и поехал в отель.
На месте нас уже ждал сотрудник с папкой в руках. Вид у него был заезженный. Увидев меня, он махнул рукой:
— На подработку?
— Да.
— Имя?
— Чхве Асель.
Он мельком глянул на меня и снова уткнулся в бумаги.
— Работал раньше на свадьбах?
— Да.
— Тогда будет проще.
Он лениво кивнул и повёл меня за собой:
— Пошли.
Нас переодели в униформу и собрали в зале для инструктажа. Там уже сидели несколько человек.
Кто-то пришёл один, кто-то парами. Я размял шею и плечи, готовясь к долгому дню. Рядом сидела девушка, она явно нервничала — видать, пришла одна.
Наши взгляды встретились, и я почувствовал её приветливые феромоны. Омега. Я инстинктивно выпустил в ответ волну дружелюбия. Она заметно расслабилась и придвинулась чуть ближе, но не навязчиво.
— Вы раньше работали на свадьбах?
— Да, но не в этом отеле.
— Очень тяжело?
Я не хотел её пугать, но и врать не стоило. Выбрал золотую середину:
— Придётся попотеть.
— Ой, мамочки…
Она вздыхала и сокрушалась, но оказалась очень общительной. Пока не пришёл куратор, она без умолку болтала. Наконец, спохватившись, представилась:
— Кстати, меня Чон Хесон зовут.
— А я — Чхве Асель.
Хесон с любопытством уставилась на меня:
— У тебя семья верующая?
— Да нет. Просто один знакомый пастор имя дал.
Она не стала лезть в душу, только восхищённо протянула:
— Ого.
Почти все так реагировали. Моё имя всегда вызывало вопросы.
Его придумала не монахиня, а пастор Ли, который дружил с нашей настоятельницей. Хоть они и были разной веры, часто пересекались на волонтёрских проектах.
Когда меня, совсем крошечного, подбросили в приют, пастор Ли сказал, что моё рождение — это радость, и предложил назвать меня Аселем. Так и записали.
Позже он, правда, жалел об этом. Понимал, что такое необычное, библейское имя может стать обузой для сироты.
Он говорил, что я могу сменить имя, когда вырасту, но мне нравился смысл. Пусть я и не был религиозен, само имя давало мне чувство, что в этом мире мне всё-таки рады.
Хесон выложила о себе всё: мы были ровесниками, она училась на дизайнера в местном колледже. Сказала, что деньги кончились, вот и прибежала подработать. Я поспешил добавить, что у меня та же история.
Мы быстро сошлись, и я успел дать ей пару советов до начала смены: про то, что здесь подают сеты, про тяжеленные подносы и прочее.
В итоге всё оказалось даже тяжелее, чем я помнил. Мы таскали столы, отчего руки просто отваливались, а подносы были такими тяжёлыми, что запястья ныли, но больше всего я боялся задеть кого-нибудь из гостей.
На этом фоне мытьё посуды казалось отдыхом. Хорошо хоть Хесон была рядом — с ней время летело быстрее.
— Здорово, что я с тобой познакомилась. А то все пришли своими компаниями, я бы тут с ума сошла от одиночества, — Хесон с облегчением выдохнула, натирая тарелки.
— Это точно. В этот раз много «своих».
Это было даже к лучшему — меньше шансов, что кто-то сбежит в разгар работы. На таких подработках люди часто исчезали в середине смены, и тогда остальным приходилось вкалывать за двоих.
В конце смены я отдал Хесон пластырь — она мучилась от тесной обуви. Мы сидели в раздевалке, и она тёрла натруженные стопы. Видимо, даже пластырь не спасал.
— Завтра выйдешь? На эти выходные полная запись.
Я прикинул график и кивнул:
— Думаю, я тут на месяц задержусь, а то и дольше.
— Ого, ну ты кремень.
Хесон ещё немного поворчала, мы обменялись номерами и попрощались.
http://bllate.org/book/17249/1613945
Готово:
