Он догадывался.
По мере того как У Шаовэнь раскрывал все больше подробностей, У Жэньцзинь уже успел сложить в уме весь пазл.
Но, даже поняв, он не мог сдержать жгучего гнева, переполнявшего его в этот момент.
Его тошнило от самой мысли о том, что подобная бессердечная лаборатория могла существовать в этом мире хотя бы один день.
В эту минуту он не думал о законе — ему лишь хотелось привязать тех исследователей к операционному столу и проделать с ними ровно то, что они делали с У Шаовэнем.
Пусть бы они сами прочувствовали, как это — когда тело бесконечно разрезают и сшивают заново, а жизнь становится хуже смерти.
У Шаовэнь продолжал рассказывать без эмоций: «Я оказался их самым удачным экспериментом, и они начали продавать мои органы ради выгоды. Мои будни были крайне однообразны, здесь больше нечего сказать. Операции по пересадке органов — и потом ожидание, пока они отрастут вновь, неделя за неделей. До тех пор, пока однажды, открыв глаза, я внезапно не переместился сквозь время и пространство в совершенно иной мир, очнувшись в палате, совсем непохожей на лабораторию».
Он наконец поднял глаза, и в его голосе впервые появилась теплая нотка: «В тот день я встретил тебя».
Уголки губ парня дрогнули в едва заметной улыбке — словно дальше начинались воспоминания, столь сладкие, что их можно было рассказывать только с улыбкой: «Тогда я подумал, что ты тоже богатый человек, купивший мои органы, и что ты просто забрал меня, полагаясь на собственных врачей и оборудование, а не на лабораторию. Поэтому, по сути, с первого дня знакомства я уже был готов отдать тебе свое сердце».
Сказав это, У Шаовэнь наконец подошел к сути. Он начал анализировать самого себя: «Вполне возможно, что мое прошлое сделало меня слишком привычным к тому, чтобы быть сосудом для выращивания органов. Мне не казалось чем-то особенным то, что я делал постоянно. А ты оказался тем, кто мне нравится. Тебе было нужно мое сердце, а я как раз мог спасти тебе жизнь. Так что для меня такое решение выглядело вполне логичным. Я не знал, что для тебя это чересчур.
Я понимаю: ты заботишься обо мне куда больше, чем я сам о себе. Но для меня сердце — это всего лишь расходный материал, оно отрастет снова через два месяца. Для тебя же — это будущая долгая жизнь. Я просто не мог не спасти тебя».
Его глаза, глубокие и прозрачные, словно омут, чуть дрогнули; он посмотрел на У Жэньцзиня и очень мягко добавил: «Так можешь ли ты посмотреть на ситуацию с моей точки зрения, понять меня и больше не сердиться, ладно?»
Перед этой встречей У Жэньцзинь совсем не ожидал услышать подобные слова.
Вдруг он понял, что У Шаовэнь, которого он всегда считал наивным, живущим в этом мире словно пылинка, вовсе не был таким. У того была своя система взглядов и логики, просто он привык подчиняться и никогда раньше не объяснял спокойно и рассудительно причины своих поступков.
В этот миг У Жэньцзиню показалось, что У Шаовэнь необычайно привлекателен. Парень обладал какой-то неуловимой, особенной харизмой.
«Прости», — прямо извинился У Жэньцзинь. Его сердце словно окутало облако мягкости, слой за слоем. Любовь, которой У Шаовэнь его окружил, делала его почти невесомым, но не возносила на небеса — потому что под этим лежала слишком глубокая печаль и боль.
Он вовсе не был человеком, не способным взглянуть иначе; напротив, он прекрасно понимал, что причина его яростного сопротивления пересадке сердца от У Шаовэня крылась не только в том, что тогда он попросту не мог полностью поверить его словам. Другая причина заключалась в его собственном эгоизме.
Он не мог вынести боли утраты близкого человека еще раз и потому эгоистично перекладывал ее на плечи У Шаовэня. Он вынуждал его, прибегая к методу, который сам же считал отвратительным: своего рода шоковой терапии, основанной на боли, которая оставляла след, чтобы тот навсегда запомнил — подобного нельзя допускать вновь.
Он никогда не любил мелодраматические сюжеты о жертве ради любви и не верил, что кто-то в мире не способен жить без кого-то другого. Но в какой-то мере он знал: если бы тогда У Шаовэнь действительно умер, он, возможно, оказался бы тем, кто отправился бы за ним следом. И дело тут не только в том, что он сильно любил У Шаовэня, а в более глубоких причинах, укоренившихся в нем самом.
У Жэньцзинь собрался с мыслями и улыбнулся: «Твоя история закончена, теперь моя очередь».
«Моя история…» — он замялся в самом начале и долго молчал, прежде чем продолжить:
«Начнем с двенадцати лет. В тот год я окончил начальную школу и довольно неплохо сдал выпускные экзамены. Родители обычно были очень заняты, но в тот день решили сдержать обещание и хотя бы раз свозить меня куда-нибудь поиграть. А потом… по дороге мы попали в аварию».
Он невольно ускорил речь, словно желая поскорее перескочить это описание:
«Когда в нас врезалась машина, отец инстинктивно повернул, чтобы зашитить сторону, где сидел я. Мама прикрыла меня своим телом. В итоге они получили тяжелые травмы и оказались в больнице, а я отделался всего лишь парой синяков».
Брови У Жэньцзиня чуть дрогнули: «После реанимации и лечения их состояние немного стабилизировалось. И вот однажды ночью… Возможно, дети всегда ищут мать, когда чувствуют себя одинокими и беспомощными. Даже лежа на полу в ее палате, я чувствовал себя спокойнее, чем в собственной. Я устроился за диваном и хотел бодрствовать рядом с ней. Полусонный, я услышал шаги двух человек…»
Он в нескольких фразах описал трагедию смерти родителей. Его слова были сухими и лаконичными, без красочных описаний, но у У Шаовэня слезы потекли сами собой. Он сжал зубы и понял, что сейчас испытывает боль куда сильнее, чем когда-либо прежде.
Самое страшное в этом мире — это не вечная боль, а падение с небес в тот миг, когда ты был счастлив. Как же невыносимо должно было быть У Жэньцзиню, выросшему в любви родителей?
Увидев его слезы, У Жэньцзинь тихо усмехнулся и протянул салфетку, чтобы вытереть глаза: «Я ведь не для того все это рассказываю, чтобы ты плакал. Я еще не дошел до сути».
Он вскользь упомянул о своем положении в то время — усталости деда от его существования, скрытой злобе дяди и тети, и о словах, которые вроде бы должны были утешать, но лишь приносили еще больше страданий.
Люди всегда стремятся найти в трагедии нечто прекрасное, и потому все вокруг, включая СМИ, твердили ему раз за разом, какими великими были его родители и как сильно они его любили.
Сначала говорили, что в последние минуты они думали лишь о том, чтобы защитить его. Позже — что если бы не необходимость его спасать, они, возможно, остались бы живы.
И тогда, в разгар душевного кризиса, у него обнаружили болезнь сердца. Он впал в мучительные сомнения и тяжелое чувство вины: стоило ли того, что жизнь двух самых дорогих ему людей была отдана за него — больного, которому, может быть, и жить-то оставалось недолго?
«В то время я начал понемногу уставать от жизни. С одной стороны, ненавидел себя, а с другой — понимал, что должен прожить дольше. Ведь если то, что мне досталось ценой жизни родителей, обернется всего несколькими годами, — разве это не слишком жалко?»
«Когда я впервые узнал, что ты отдал мне свое сердце для пересадки, я не был уверен, выживешь ли ты. Я не смел строить надежд и подсознательно готовился к худшему исходу. Я боялся, что никогда больше тебя не увижу, жалел, что раньше недостаточно хорошо к тебе относился, и постепенно начал думать, что… этого достаточно».
Это было чувство усталости, исходящее из самых глубин сердца.
«Тот процесс… процесс, когда человек, которого я люблю, умирает ради меня, а я должен без конца убеждать себя жить дальше ради него, — он действительно измотал меня до предела. Разумом я понимаю, что вы все очень меня любите, и что в мире крайне мало людей, готовых пожертвовать собой ради других. Ты благороден и велик, но я слишком труслив и ничтожен, чтобы вынести такую глубокую любовь.
Поэтому я прошу у тебя прощения, ты не сделал ничего плохого, не вини себя и не сомневайся в себе. Напротив, если бы твое самопожертвование досталось кому-то другому, он был бы полон нежности и сострадания, дежурил бы у твоей постели и, дождавшись твоего пробуждения, осыпал бы тебя ласковыми поцелуями».
Он опустил глаза и тихо признал собственную жестокость: «Проблема во мне. Я признаю, что выбрал неправильный способ. Я лишь хочу, чтобы если вдруг подобное снова случится… ты пожалел себя и… пожалел меня. Не заставляй меня переживать подобную боль снова».
Глаза У Шаовэня покраснели, словно у маленького кролика. Он прикусил губу, кивнул и со всхлипом выдавил: «Прости».
Он не знал, что все обстояло именно так. В его сердце У Жэньцзинь всегда стоял на пьедестале, он казался всемогущим, сильным, любимым и богатым. Казалось, что все его обожают и рядом всегда есть люди, желающие быть с ним.
Он думал, что у У Жэньцзиня просто плохие отношения с семьей, но и представить не мог, что эти люди окажутся настолько жестокими и безжалостными, словно волки в овечьей шкуре, готовые в любой момент оскалить зубы.
Наверное, было невероятно тяжело — расти в такой среде и еще бороться с болезнью.
Все эти годы У Шаовэнь даже не ненавидел ученых, резавших его на операционном столе, но в эту минуту он по-настоящему возненавидел так называемых дядю и тетю У Жэньцзиня. Почему они были так жестоки к нему? Неужели ради богатства люди действительно готовы забыть все? Они ведь были не чужие, не враги. Как они могли так поступить с родным человеком?
У Шаовэня обладал отличной памятью, и он тут же вспомнил их визит в дом семьи У — ту мерзкую сцену, которая теперь вызывала лишь отвращение.
«Я не оставлю тебя», — поднявшись, он подошел к У Жэньцзиню и обнял его. — «Я всегда буду рядом. Я здоров. Даже если случится несчастье, я все равно не умру. Я обязательно проживу дольше тебя».
Его голос звучал предельно искренне, словно клятва.
Он станет семьей для У Жэньцзиня, будет беречь его, целовать, баловать и любить.
У Жэньцзинь обнял парня за талию и мягко похлопал по спине: «Хотя наш столик стоит в углу, мне кажется, нас все равно видно. Хочешь устроить представление прямо на людях?»
У Шаовэнь сел к нему на колени и, склонившись, поцеловал его. Он коснулся губами груди сквозь одежду: «Здесь все еще болит?»
У Жэньцзинь поджал губы, чувствуя, как сердце сжалось: «Еще сильнее возбуждает. Если нас кто-то случайно увидит, подумает, что мы тут живое эротическое шоу показываем».
Будто не слыша этих слов, У Шаовэнь взял его ладонь, поднес к губам и оставил на ней поцелуй, полный жалости: «А здесь? Здесь все еще болит?»
У Жэньцзинь наконец перестал шутить и серьезно ответил: «Не болит».
Тогда его сердце болело так сильно, что он не чувствовал другой боли. Да и резал он себя неглубоко. У людей есть механизм самозащиты: если у тебя нет настоящего желания умереть, ты просто не сможешь по-настоящему причинить себе вред.
«Но если я скажу, что не болит, — ты не поцелуешь? Тогда мне стоит покапризничать. Вот губы у меня болят, и я хочу, чтобы ты их поцеловал».
У Жэньцзинь смотрел на него с улыбкой, а потом прикрыл глаза в ожидании поцелуя.
У Шаовэнь почувствовал, как загораются у него щеки. Слишком… слишком стыдно. Раньше, когда У Жэньцзинь хотел поцеловать его, то всегда целовал сам. А сейчас впервые ждал, словно предоставляя ему самому решать.
От этой мысли У Шаовэнь засмущался еще сильнее.
У Жэньцзинь с закрытыми глазами не удержался и чуть приподнял уголки губ.
Увидев его улыбку, У Шаовэнь понял, что его дразнят. И тогда вся нерешительность улетучилась. Он обхватил лицо У Жэньцзиня ладонями, слегка отстранился, чтобы набраться смелости, а потом глубоко поцеловал.
В этот момент он напрочь забыл, что вокруг люди. Сердце его переполняла любовь, и, казалось, выразить ее можно было только поцелуем.
Поцелуй длился долго, дыхание смешалось, тела чувствовали тепло друг друга, и вместе с ним — любовь и биение сердца.
Лишь когда вдали послышались шаги официанта, У Шаовэнь очнулся и отпустил губы У Жэньцзиня.
Официанты этого заведения были хорошо обучены и старались не мешать гостям без необходимости. Но все равно невозможно было не прервать их близость, подавая блюда.
У Шаовэнь, увидев приближение официанта, даже не подумал сдвинулся с коленей У Жэньцзиня.
«Ваш заказ. Если что-то понадобится — зовите», — девушка-официантка сохранила профессиональную улыбку. Не поднимая глаз, она вежливо поклонилась и ушла.
У Жэньцзинь рассмеялся: «Наверняка сейчас побежит рассказывать подругам».
«Можно продолжить?» — У Шаовэнь тут же повернул голову, желая снова его поцеловать. Но У Жэньцзинь положил ладонь ему на голову и потрепал волосы.
«Сначала давай поедим, а то еда остынет».
«Тогда ты сегодня вернешься на виллу и останешься там, а продолжим уже дома». — Прямо и дерзко сказал У Шаовэнь, но это было в его духе.
«Хорошо, обещаю. Кстати, я тоже хочу кое-что сделать с тобой, чего еще не делал».
У Шаовэнь послушно вернулся на свое место и, не говоря больше ни слова, стал есть быстрее.
У Жэньцзиня позабавила его поспешность, он еще пару раз поддразнил парня, а потом и сам ускорился, чтобы закончить ужин как можно скорее.
Как только они вернулись домой, сразу поднялись на второй этаж. У Жэньцзинь обнял парня за талию и повалил на кровать.
Он приподнял край рубашки У Шаовэня, оголив грудь в области сердца, и мягко коснулся губами этого места: «А ты? Тебе больно?»
У парня слегка закружилась голова, и он машинально покачал головой.
«Я не о сейчас. Я спрашиваю — все те разы, когда тебя снова и снова оперировали, тебе было больно?
А здесь? Здесь тоже резали ножом?
Если я поцелую, боль уйдет, ладно?» — голос У Жэньцзиня был нежным и полным сострадания. Губы У Шаовэня дрогнули, глаза опять покраснели.
Поцелуи У Жэньцзиня скользнули от груди к талии и животу, а потом вернулись к шее. В этих поцелуях не было ни намека на похоть — они словно становились другим языком, красноречивее слов, тихим шепотом чувств.
Жаль, что я не был частью твоего прошлого. Жаль, что не мог спасти тебя тогда, когда ты страдал. Прошлое уже не вернешь. В будущем пусть каждое прикосновение к твоему телу будет связано не со шрамами, а с моими поцелуями.
У Шаовэнь слышал этот безмолвный язык — и оттого дрожал еще сильнее, растворяясь в море тепла.
На следующий день он проснулся в объятиях У Жэньцзиня, глупо улыбнулся его все еще спящему лицу и наклонился, чтобы поцеловать.
У Жэньцзинь с трудом приподнял веки и увидел, как У Шаовэнь с радостью спрыгивает с кровати, полный энергии и сил. Сам же он чувствовал слабость и усталость, словно опустошенный до дна.
Ну, кто же виноват, если у этого парня особенные способности?
С этого дня У Жэньцзинь естественным образом снова переехал жить на виллу. Когда У Шаовэнь спросил его об этом, тот ответил, что уже получил нужный ответ.
«Так ты меня окончательно простил?»
«А ты? Ты тоже простил меня?»
У Шаовэнь прижался к нему, обнял и ласково потерся: «Я и не винил тебя никогда. Только в следующий раз не исчезай так надолго, а то мне страшно».
«Хорошо. Но раз уж речь зашла об этом, я вспомнил: мне нужно тебе кое-что рассказать».
За тот месяц, пока он отсутствовал, У Жэньцзинь ездил в США, в научно-исследовательский институт, и подписал с ними дополнительное соглашение. Одновременно с этим он воспользовался возможностью взглянуть на их материалы и анализ, касающиеся У Шаовэня.
«Хотя ты и говоришь, что переместился в другой мир, и люди из той лаборатории уже не смогут тебя найти, это еще не значит, что в этом мире все такие же искренние, добрые и прекрасные, как тебе кажется. Ты должен понимать, насколько ужасным может стать будущее, если правда о твоем теле станет раскрыта».
Когда он собственными глазами увидел изображение сердца У Шаовэня, отрастающего заново, помимо изумления и радости его охватил ужас.
Если весть об особом строении тела парня утечет, то те, кто обитает в серой зоне, всякие мрази из подворотен, наверняка почуют запах и начнут охоту.
Он боялся, что не сумеет защитить любимого достаточно хорошо, что упустит нечто важное — и тогда всю жизнь будет жить в тревоге.
«Я об этом даже не думал», — смутился У Шаовэнь. Он не имел ни малейшего представления о подобных вещах. — «А-а, ведь тогда Гуань Цзицзюнь подписал с доктором соглашение о неразглашении, так что не переживай».
«Гуань Цзицзюнь? Ха». — Лицо У Жэньцзиня мгновенно потемнело, он холодно усмехнулся.
Еще одной причиной его гнева тогда было то, что У Шаовэнь так легко доверился человеку, который хотел его погубить. У Жэньцзинь не стал рассказывать ему, что Гуань Цзицзюнь с самого начала имел злой умысел. Хоть он и напоминал У Шаовэню снова и снова, как коварно человеческое сердце, он все же не хотел заставлять его сталкиваться лицом к лицу с фальшью и злобой.
К тому же, по его мнению, он уже достаточно отомстил за У Шаовэня. Простого давления на Гуань Цзицзюня в профессиональной сфере было недостаточно, чтобы унять злость. Он хотел подождать: либо тот до конца жизни так и останется в одиночестве, либо, если когда-нибудь полюбит кого-то, У Жэньцзинь даст ему вкусить боль утраты.
Ведь именно такие спектакли он любил ставить больше всего.
«Его соглашение было недостаточно надежным, поэтому я прописал дополнительные условия. И он, и доктор Чен поставили подписи под соглашением о неразглашении». — Голос У Жэньцзиня звучал серьезно. — «Тебе не о чем беспокоиться, все улажено. Твоя единственная задача — быть осторожным. Нельзя допустить раскрытия твоего особенного телосложения. То, что ты показал раньше Хэ Исиню, больше никогда не должно повториться. Кстати, он тоже подпишет соглашение о неразглашении».
http://bllate.org/book/17341/1626047
