Готовый перевод I Choose Who Gets to Be the Emperor / Кого выберет ваш смиренный слуга, тот и станет императором ♟️: Глава 7. Посмотрим, кому так жить надоело, что он смеет трогать моих людей.

В чайном домике было людно и шумно. Шэнь Чэнь вдруг обмяк и, вытянувшись струной, рухнул навзничь. Сомнения и подозрения, бесконечные взлеты и падения чувств окончательно истощили его тело, и он вправду свалился без сознания. Уже не притворно, а по-настоящему.

Се Ланъян успел подхватить его с быстротой молнии. Не смея терять ни минуты, он торопливо вынес принца из чайного домика и во весь опор погнал коня ко дворцу. Когда он, уже в сумерках, возвращался через ворота Шуньян, все тело его ломило от усталости, и одежда на груди и спине промокла насквозь.

В полуобморочном состоянии добрался он до дому; едва сошел с паланкина, как навстречу кинулся управляющий и сказал, что приходила госпожа Лю, но ушла ни с чем.

Лю Циин? Приходила к нему? Се Ланъян вмиг забыл об усталости; в душе затеплилась слабая надежда. Точно огонек в лютую стужу, она дрожала, но светилась. Оберегая этот крохотный огонек, он судорожно вцепился в плечи управляющего и спросил дрожащим голосом, забыв всю свою всегдашнюю степенность:

— Скорее говори!

Управляющий поспешно доложил:

— Госпожа Лю сказала, что господин глава академии Вэнь велел забрать у вас одну вещь. Я спросил, что за вещь, — она не сказала. Господин, если и вправду есть такая вещь, я сейчас же отыщу ее и отошлю.

Лицо Се Ланъяна мгновенно сделалось белее смерти.

Он знал, о чем речь.

В те годы, когда Вэнь Чжо служил в Бочжоу, Се Ланъян, сам ничего не ведая, вдруг получил известие, что южный род Се за тысячу ли прислал свадебные дары, а Гун Чжиюань властной рукой устроил его брак с Гун Юйминь. Какое уж тут право отказаться. Уже после свадьбы он узнал, что несколько служанок, приведенных Гун Юйминь, были глазами и ушами Гун Чжиюаня: наставник хотел быть уверен, что зять послужит роду Гун и никогда не предаст.

Ни одной вещи от Вэнь Чжо он не смел хранить у себя. Книги с пометками Вэнь Чжо он, с болью в сердце, пожертвовал академии; кошелек, заколку для волос, плетеный пояс — все эти безделушки, что дарил ему Вэнь Чжо, пришлось снести в ломбард, а вырученное зерно раздать бедноте, лишь бы пустым жестом заработать доброе имя. Лишь одну «Оду Ваньшань» он так и не смог отдать и тайком спрятал ее среди столовых бумаг. Все, что было между ними тогда, — каждая былинка, каждое деревце, — понимали лишь они двое, и он берег это как зеницу ока.

И лишь когда три высших судебных органа взялись за дознание, он, скрепя сердце, вынужден был отдать «Оду Ваньшань». Вообще-то истинных преступлений Вэнь Чжо и так было вдоволь, чтобы исписать горы бамбуковых дощечек, но Гун Чжиюань желал выжать еще и мнимые, чтобы выставить свои заслуги ярче. Он велел взгромоздить Вэнь Чжо на скамью для порки, привязать ему руки и ноги; по бокам поставили две тяжелые дворцовые батоги, и от одного их ледяного вида Вэнь Чжо, даже на расстоянии, начинал дрожать. Тюремщики грубо ворочали его, растравляя старые раны, и из десяти огрубевших в струпьях пальцев опять засочилась кровь.

— Бейте палками, — говорил Гун Чжиюань. — Как сознается хоть в чем-то — дам передышку на полминуты.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

На десятом ударе Вэнь Чжо ощутил лишь страшную вспышку боли, и левая нога онемела. Он не вынес столь жестокой пытки и признал все, что от него требовали: что соблазнял певичек и пятнал чужую честь, что затравил одного из редакторов академии Ханьлинь, доведя того до самоубийства, что пытался склонить Се Ланъяна к соучастию в гнусностях, а получив отказ, затаил злобу... Пункт за пунктом — все совпадало с его распутной славой, но все было ложью от первого до последнего слова. Однако голых признаний им было мало; они требовали железных доказательств — и тут «Ода Ваньшань» оказалась самым весомым аргументом. Когда Гун Чжиюань явился к нему, Се Ланъян оцепенел: он не мог поверить, что Вэнь Чжо сам выдал эту оду. Дрожащими руками он протянул безупречно сохраненный свиток: на нем не было ни единой складочки. Гун Чжиюань глянул раз, и лицо его затянуло тучами: кто же станет так беречь послание от ненавистного человека? Но все уже было предрешено; Гун Чжиюань не стал допытываться, а на суде заговорил в самых злых и ядовитых выражениях, вливая в слова максимум унижения, будто хотел живьем содрать с Вэнь Чжо лицо: «Ныне же улики неопровержимы: ты лишь носишь мужскую оболочку, но в сущности — презренный скопец, подражающий самке зверя, соблазнявший помощника Се и желавший погубить его чистое имя!»

Се Ланъян стоял за дверью и чувствовал, что нет муки более страшной. Он услышал, как Вэнь Чжо в зале бесстрастно ответил: «Считаете так — пусть так и будет».

Эти слова разнеслись быстрее ветра, и вскоре даже тюремщики в Далисы осыпали его теми же оскорблениями.

Едва затеплившаяся надежда разом погасла. Осталась лишь тупая, долгая боль, которая вгрызалась в кости, удар за ударом.

— Се Лан, наконец-то вернулся. У шестого принца все обошлось? — навстречу из дома вышла Гун Юйминь в лиловом платье, без румян и пудры. Она сразу же помогла мужу снять верхний халат и, обернувшись, распорядилась: — Сюй-гуаньши, вели на кухне приготовить легкой каши и овощей, без жирного: он целую ночь не спал.

Дочь первого советника, Гун Юйминь не выказывала ни капли избалованности и своенравия; напротив, она была разумна и чутка, скромна и послушна. Глядя на ее в меру тревожное лицо, Се Ланъян не проронил ни слова. Перед Гун Юйминь он всегда испытывал глубокую вину. Не только за то, что ее выдали насильно и она безвинно прозябала в пустом доме, но и за то, что однажды, под хмелем потеряв над собой власть, он нарушил данное прежде слово никогда не вступать с нею в супружескую близость. Именно когда Шэнь Чэнь уже готовился расправиться с Вэнь Чжо, у Гун Юйминь как раз обнаружили беременность.

Се Ланъян скорее бы умер, чем согласился подать обвинительный доклад. Но Шэнь Чэнь сказал ему прямо: если он станет покрывать Вэнь Чжо, весь род Се ответит по тому же делу, а следом пострадают и род Гун, и Гун Юйминь, и еще не рожденное дитя в ее чреве. В те дни Се Ланъяну казалось, что его вот-вот разорвет на части; он готов был тут же покончить с собой, лишь бы не делать столь мучительного выбора.

Но однажды вечером Гун Юйминь сама пришла к нему и стала убеждать, чтобы он слушался своего сердца.

— Как может государь обрекать тебя на такие страдания? Только не думай о нас с ребенком, непременно спаси начальника академии Вэнь. Раз уж я вышла за тебя, то чем бы все ни кончилось, я готова принять это без ропота.

Се Ланъян больше не мог сдерживаться; уткнувшись ей в колени, он зарыдал в голос. Всю ночь он не сомкнул глаз и наконец принял решение. Ни он, ни Вэнь Чжо больше не могли быть в долгу перед Гун Юйминь, тем более что теперь она была не одна, а с невинным ребенком под сердцем. Он позаботился обо всех: о родителях, о наставнике, о новом государе, о законной жене — и только одного Вэнь Чжо обрек. Теперь он готов был навеки низринуться в ад и из жизни в жизнь вымаливать у Вэнь Чжо прощение.

Когда стражники уводили Вэнь Чжо, он не смел обернуться, не смел взглянуть ему в глаза, не смел услышать его голос. Исполинская громада императорской власти вдавливала его в землю, не давая дышать, лишая последних сил.

До самого дня казни он считал, что это — трагедия, которой нельзя было избежать. Но в зале Цинлян Вэнь Чжо задал ему вопрос, который пригвоздил его к месту: откуда Шэнь Чэнь узнал, что Вэнь Чжо нравятся мужчины?

В самом деле — откуда?⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

В прошлой жизни, когда Шэнь Чэнь понес перед императором ту дерзкую околесицу, Се Ланъян был совершенно не в курсе дела. И только когда Вэнь Чжо подхватил Шэнь Чэня под руку и начал ему служить, он лишь задним числом, с опозданием принял этот выбор. Теперь-то он понял: Шэнь Чэнь просто-напросто ловко разыграл нужную карту. Но тогда… кто же все-таки выдал эту тайну?

— Се Лан? — Гун Юйминь заметила, что муж смертельно устал, глаза его покраснели, и он все пристально смотрит на нее, и ей сделалось не по себе.

— Юйминь, ты часто видишься со своей сестрой? — вдруг с мрачной серьезностью спросил Се Ланъян.

Если бы секрет пронюхали служанки-соглядатаи, они непременно донесли бы Гун Чжиюаню, и тогда лицо тестя при виде «Оды Ваньшань» было бы совсем иным. Значит, сам он скрывал все довольно хорошо и не вызывал ни у кого подозрений. Единственным человеком, перед которым он не возводил стен, была Гун Юйминь — та, которую он считал совсем своей.

Гун Юйминь растерялась от его вопроса; ее ресницы трепетали, и она, замявшись, ответила:

— Изредка... Ты же знаешь, мне в доме страшно скучно, и сестрица жалеет меня.

— Ты рассказывала ей обо мне и начальнике академии Вэнь?! — Се Ланъян сделал шаг вперед и вдруг стиснул ее запястье.

От боли Гун Юйминь выронила его халат; испуганная, она поспешно замотала головой и, будто глубоко уязвленная, подняла три пальца в клятве:

— Нет! Как я могла ей рассказать? Она ведь передала бы отцу, и отец стал бы бранить тебя!

Глядя, как она, взволнованная до слез, божится, Се Ланъян снова засомневался. Может быть, беда вышла из дома Вэнь? Лю Циин и Цзян Маньнюй тоже знали, а Цзян Маньнюй была простодушна и порывиста, от нее секрет мог ускользнуть куда легче. Не стоило ему в раздражении срывать злость на Гун Юйминь.

— Это я вымотался, прости, не бери в голову, — Се Ланъян отпустил ее руку и с поклоном попросил прощения.

— Что ты, не надо! — Гун Юйминь поспешно отбежала, уклоняясь от поклона; рукавом она смахнула слезы и, ничуть не держа обиды, улыбнулась ему.

Се Ланъян тоже через силу улыбнулся в ответ.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

***

В резиденции Вэнь.

Вэнь Чжо переоделся в светло-зеленое повседневное платье и, взяв мотыгу, принялся с корнем выкорчевывать белую камелию, что росла в цветнике. По зиме цветы осыпались полностью; вместо того чтобы привольно цвести в теплые весенние дни, камелия упрямо надрывалась в холода, и Вэнь Чжо это очень не нравилось. Лишь потому, что Се Ланъян говорил, будто он похож на этот цветок — чистый и светлый, — он скрепя сердце развел целую клумбу. Теперь хранить ее было незачем.

Вэнь Чжо не привык оглядываться назад, да и не впервые его отбрасывали за ненадобностью. Будь он хрупким и ломким — не дожил бы и до возраста, когда волосы закалывают в пучок. Но память на обиды у него была цепкая: он помнил каждую черточку и точку прошлой жизни и намеревался шаг за шагом столкнуть врагов в пропасть без возврата! В сердце кипела мрачная ярость, он прилагал все силы, даже прядь волос закусил зубами… но, взмахнув мотыгой всего несколько раз, выдохся и не захотел больше двигаться.

Бросил мотыгу, он кликнул слуг. Никто не отозвался: обе умчались провожать этого наглеца. Вот это удивило Вэнь Чжо. Шэнь Чжэн что, всем так нравится?

Похоже, рук не хватает.

Вэнь Чжо прикинул было нанять еще слуг и завести отряд тайных стражей для тайных казней и сведения счетов с врагами. Но тут же осекся: он ведь больше не тот великий злодей, что владел десятью тысячами лянов золота и мог тягаться богатством с казной. Он смахнул пальцем с губ прилипшую прядь и невзначай опять задел то место, которого коснулся Шэнь Чжэн; длинные ресницы дрогнули раз, другой, и перед глазами снова прокрутилась та сцена.

Если Шэнь Чжэн и вправду переродился, сумеет ли он теперь избежать гибели на Весеннем турнире? С виду этот заговор грозил бедой извне, но на деле был внутренней язвой, и корень его таился в самом дворе Великой Цянь. Восемь школ игры в вэйци соперничали между собой с давних времен, и теперь их борьба все явственней обнажала спрятанный клинок. Трое юношей, присланных Наньпином, хоть и были мастерами вэйци, но тягаться со всеми лучшими игроками Цянь было бы пустой мечтой. Однако Наньпин ухватил самую суть этих межшкольных распрей и без малейших усилий превратил Великую Цянь в дырявое решето.

Восемь школ в погоне за победой изощрялись как могли: их ученики крали друг у друга секретные приемы и сливали их наньпинским игрокам, чтобы соперничающие школы с треском проиграли южанам, лишились лица и покрыли себя позором. Каждый играл в эту игру, и в итоге все пошло прахом: ни один циньский мастер не одержал победы, и вся тройка призеров досталась Наньпину. Великое циньское торжество обернулось триумфом южан, которые и славы набрались, и казну набили до краев.

Император Шуньюань проболел от гнева три дня, а весь двор трепетал в тревоге. Сановники из восьми школ прекрасно понимали, в чем дело, но никто не смел рта раскрыть, и все лишь уговаривали императора смотреть на вещи шире.

Кто-то должен был ответить за этот провал, и в первую очередь — школы Се, Ши и Хэлянь, проигравшие в последнем туре. Но опоры этих трех школ служили соответственно наследному принцу, достойному князю и Третьему принцу. Сколько ни думали, выход оставался один: найти козла отпущения.

Этим козлом и стал Шэнь Чжэн. Принц десять лет провел в заложниках, и обвинить его в тайном сговоре с Наньпином было куда правдоподобнее, чем кого-либо другого; не исключено даже, что те трое южан еще в Наньпине были с ним знакомы. Шэнь Чжэн, в конце концов, был принцем, и раздобыть секретные приемы разных школ ему не составляло труда — никто и не подумал бы остерегаться. К тому же он был недалек умом: стоило на допросе расставить словесные ловушки, как он сам, ничего не соображая, прыгнул бы в огонь.

И главное: Шэнь Чжэн был родным внуком Юннин-хоу. Пока он стоял на ногах, дом Юннин-хоу ни за что не перешел бы всей душой на сторону Шэнь Чэня. А в основе всего лежало еще и то, что император Шуньюань не желал признавать поражение Великой Цянь. Свалить все на предателя, а не на слабость в игре, да еще заодно облить грязью Наньпин — это куда больше тешило его самолюбие, и пересматривать дело он бы точно не стал.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Таков был первый замысел, что Вэнь Чжо придумал для Шэнь Чэня. И теперь, хоть Шэнь Чжэн и был очень удобной фигурой, он в то же время представлял немалую опасность: если всплывут старые дела, Вэнь Чжо сам окажется по уши в неприятностях.

На самом деле он вовсе не хотел смерти Шэнь Чжэна. Десять лет заложничества было заслугой, и она хоть отчасти перекрывала проступки, так что смертной казни он не заслуживал. Башня Фэнъян была местом, куда запирали опальную императорскую родню. Там не приходилось заботиться о еде и одежде, и жизнь там мало чем отличалась от сидения в четырех стенах гостевого дворца. С его замыслами Шэнь Чэнь рано или поздно взошел бы на престол, и тогда Шэнь Чжэна можно было бы выпустить и дать спокойно дожить свой век.

Но Шэнь Чжэн упал с башни и разбился насмерть.

Как раз тогда Шэнь Чэнь намеревался расправиться с Лю-гогуном, и Цзюнь Динъюань яростно тому противился. Его отношения с партией шестого принца едва не разорвались. Вот почему Се Ланъян всегда подозревал, что это Вэнь Чжо подослал кого-то столкнуть Шэнь Чжэна, чтобы дом Юннин-хоу раз и навсегда лишился последней надежды. Но Вэнь Чжо этого не делал, и сам не знал, был ли то несчастный случай или убийство.

Правда, потом, под жестокими пытками трех судебных органов, он вынужден был признать и это.

Если Шэнь Чжэн все же переживет нынешнюю беду и разберется в ходе событий, догадается ли он, чьих рук это было делом в прошлой жизни?

Вэнь Чжо размышлял, как вдруг по черепице наружной стены что-то мягко скребнуло. Не успел он сообразить, как через ограду перемахнула тень и с глухим стуком рухнула прямо на разрытую землю. Это была Цзян Маньнюй. Она была вся в поту, дыхание сбито, круглые, как бронзовые колокольцы, глаза полны тревоги, а губы пересохли и покрылись белой коркой. Едва раскрыв рот, она выкрикнула:

— Дажэнь! С А-Лю^[1] беда!

Лицо Вэнь Чжо мгновенно помрачнело. Он резко приказал:

— По существу.

Было ясно, что Цзян Маньнюй мчалась без передышки. Собрав остатки дыхания и напрягая не слишком вместительные мозги, она изложила суть:

— Мы провожали пятого принца в гостевой дворец. У ворот столкнулись с господином Цао, что прибыл из Цяньчжоу. Он сразу понял, что перед ним принц, но все равно загородил проход и не уступал дороги. Еще и бросил: с каких это пор в Великой Цянь завелся такой облезлый пятый принц. А-Лю не стерпела и ввернула ему: у тебя, мол, глаза на заднице, видишь только платье, а не человека. Но тот господин Цао, оказывается, из императорской родни! Он велел своим людям схватить нас. Мы не могли драться с казенными служащими, и только отпихивались. А в потасовке они заметили у А-Лю на груди метку! Да и пятый принц — та еще дрянь: когда нас окружили, он в один миг исчез. Теперь А-Лю задержана в гостевом дворце, а я силой прорвалась, и сразу бежать к дажэню!

— Цао Фанчжэн, родной дядя наследного принца по матери?

Выслушав до конца, Вэнь Чжо ощутил, как его прозрачные, точно стекло, глаза подернулись темной пленкой. Провинциальный цензор третьего ранга — и вообразил, будто в столице ему все дозволено?

Он отряхнул ладони от пыли и аккуратно одернул засученные рукава:

— Чего паниковать? Вели закладывать экипаж. Посмотрим, кому так жить надоело, что он смеет трогать моих людей.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Вижу, что многие читают, а лайков на главах нет 😔 Переводчику от этого всегда становится очень грустно, и работа стопорится...

[1] А-Лю (阿柳) — уменьшительно-ласкательное обращение к Лю Циин; префикс «А-» используется для образования краткой, дружеской формы имени.

http://bllate.org/book/17970/1731535