Готовый перевод Silent Moves / Без лишних слов: Глава 24

Бьют десять часов. Включается свет, актёры уходят со сцены, и Цзян Чжаосюэ с Цэнь Лубай тоже возвращаются в реальность из изящного мира, созданного на подмостках.

Зрители в зале поднимаются со своих мест, толкаясь и протискиваясь к выходу. Цзян Чжаосюэ и Цэнь Лубай сидят в самом центре рядов, выбираться оттуда неудобно, поэтому они переглядываются и не спешат уходить. Когда толпа почти расходится, они неторопливо поднимаются и неспешным шагом направляются к выходу из театра.

Цэнь Лубай чуть отстает, на полшага ступая снаружи от Цзян Чжаосюэ, и предупреждает ее быть осторожнее со ступенями.

— Заглянем за кулисы за автографами и совместными фото? — заботливо спрашивает она.

Цзян Чжаосюэ удивляется и качает головой:

— А ты хочешь?

Цэнь Лубай едва заметно улыбается и тоже мотает головой.

Ни у одной из них нет такого желания, поэтому, выйдя из зрительного зала, они направляются прямо к выходу из театра.

Поздний вечер, моросящий мелкий дождь все еще не прекращается, и кажется, будто на улице стало еще холоднее, чем было до входа в здание. Волна холодного ветра врывается через открывшиеся двери прямо в лицо, разгоняя последние остатки тепла, поднятые в душе Цзян Чжаосюэ недавней пьесой.

Действие спектакля, который они только что посмотрели, разворачивается в богатом доме одной семьи в бурную эпоху, за одну неспокойную ночь. В городе вот-вот вспыхнет война, и все, у кого есть хоть какая-то возможность, стремятся бежать от этой беды, сесть на пароход и отправиться на другую, относительно мирную землю. Однако на руках у главы семьи, его жены и молодого господина всего три билета на корабль, а нераспределенными остаются только два. И тогда те, кого сочли незначительными пешками, ради обладания этими последними двумя билетами начинают яростную борьбу: пускают в ход все средства, вытаскивают наружу чужие грязные тайны и перед лицом подлинной угрозы жизни и смерти во всей красе обнажают свое мерзкое нутро.

Вся история пропитана тяжестью, отчаянием, абсурдом и едкой иронией. Любовь не была главным мотивом этой пьесы, но каждый, кто досмотрел ее до конца, проникся глубоким чувством к той небольшой, но написанной яркими, густыми красками линии — к связи между двумя женщинами: наложницей из актрис и наложницей из куртизанок. Две женщины, которых повседневная жизнь топтала сильнее прочих, которых считали самыми грязными и неспособными на искренние чувства, прониклись друг к другу жалостью и теплом. Их любовь осталась невысказанной вслух, скрытой пеленой прожитых лет.

Подобно лилии, распустившейся в сточной канаве, или розе, пробившейся сквозь выжженную землю, она была до того чиста и до того бесценна.

Это оказалось единственным прекрасным пятном посреди всей грязи человеческой природы, показанной в спектакле.

В финальной сцене пьесы наложница-актриса из последних сил добывает последний билет на пароход и, солгав наложнице-куртизанке, что билетов два, отправляет ее на корабль первой, а сама остается стоять на причале, провожая взглядом удаляющееся судно.

В темную ночь огромный лайнер уносит ее возлюбленную навстречу миру и рассвету, а она готова навеки погрузиться во тьму.

Если нам больше не суждено встретиться, то желаю тебе доброго утра, доброго дня и доброго вечера, и пусть твои дни будут спокойными и счастливыми.

Это были последние слова, оставленные наложницей-актрисой для наложницы-куртизанки. Фраза была заимствована из Шоу Трумана, и Цзян Чжаосюэ хорошо знала ее, но прозвучавшая в тот момент как финальный аккорд спектакля, она обрела для нее совершенно иной оттенок.

В этом чувствовалась пронзительная, полная внутреннего напряжения красота прорыва к жизни сквозь лик смерти.

Глубокая, вечная, пылкая и бескорыстная, очищающая душу — именно о такой любви она мечтала в юности. Будь она чуть моложе, вряд ли смогла бы так хладнокровно выйти из зала после этого представления.

Но театр есть театр, а реальность есть реальность. Сейчас она уже научилась отличать персонажей от актёров, а вымысел — от собственной жизни.

Она крепко привязала свои стопы к твердой земле реального мира.

Цэнь Лубай поворачивается к ней:

— Ну как тебе?

Она кивает:

— Очень неплохо.

Интуитивно чувствуя, что тема может оказаться опасной, Цзян Чжаосюэ заводит разговор о ритме повествования, актерской технике, сроднившейся со сценой подсветке и декорациях, сознательно избегая любых рассуждений о любви.

Цэнь Лубай догадывается об этом, ее темные глаза чуть мерцают, уголки губ трогает легкая улыбка, но она ничего не говорит вслух.

Они неспешно доходят до главных ворот театра, и Цэнь Лубай проявляет заботу:

— Проголодалась? Хочешь перекусить где-нибудь?

У Цзян Чжаосюэ нет привычки есть по ночам:

— Я в порядке, а ты?

Цэнь Лубай улыбается:

— Я тоже. Тогда поедем домой?

Цзян Чжаосюэ не возражает.

Тогда Цэнь Лубай достает телефон и звонит Ван Пину, чтобы тот подогнал машину к стоянке.

Звонок только что сброшен, экран еще не успевает погаснуть, как на мобильный поступает новый вызов.

Цзян Чжаосюэ мельком видит на дисплее имя — звонит матушка Чжоу.

Цэнь Лубай отвечает, пару раз отзывается, и ее взгляд постепенно темнеет.

Уголки губ Цзян Чжаосюэ невольно опускаются.

Цэнь Лубай произносит: «Ничего страшного, не переживай, я сейчас приеду», — после чего завершает вызов.

Цзян Чжаосюэ смотрит на нее полным тревоги взглядом.

Цэнь Лубай объясняет:

— Матушка Чжоу упала, она сейчас в больнице. Я попрошу Ван Пина отвезти тебя домой, а сама возьму такси и съезжу туда, хорошо?

Ее лицо по-прежнему сохраняет невозмутимость, но голос звучит очень мягко.

У Цзян Чжаосюэ сжимается сердце:

— Серьезно?

Для пожилых людей нет ничего страшнее падений.

Цэнь Лубай чуть мнется с ответом:

— Пока точно неясно. Похоже, перелом поясничного отдела позвоночника, потребуется операция.

Она раскрывает зонт, собираясь проводить Цзян Чжаосюэ к машине Ван Пина.

Цзян Чжаосюэ говорит:

— Я поеду с тобой.

Возможно, от нее не будет никакой реальной помощи, но вдвоем все же лучше, чем одному.

К тому же, вспомнив ласковую улыбку пожилой женщины в день Китайского Нового года, она просто не сможет вернуться домой и лечь спать так, будто ничего не случилось.

Цэнь Лубай сомневается:

— Освободимся мы, пожалуй, очень поздно.

Цзян Чжаосюэ упорствует:

— Ничего страшного. К тому же в такое время поймать такси трудно.

В Бэйчэном и в обычные дни вечно не хватает машин, а театр расположен на отшибе. В такой поздний час, да еще под дождем, на улице такси не поймаешь, а если вызывать через приложение, то даже в очереди придется простоять неизвестно сколько.

— Будь то дядя Чжэн или кто-то другой, машине тоже понадобится время, чтобы доехать, — добавляет она.

Цэнь Лубай хмурится, словно взвешивая все за и против, и наконец уступает:

— Ну хорошо. Только нарушу твой сон и отдых.

Цзян Чжаосюэ выразительным взглядом дает понять: брось эти церемонии.

Вскоре обе садятся в машину Ван Пина и называют больницу, где находится матушка Чжоу.

— Едем во вторую больницу при университете, — распоряжается Цэнь Лубай.

В голове у Цзян Чжаосюэ на секунду громко звенит, накатывает мгновенное раскаяние, но она тут же берет себя в руки и прячет эмоции.

Она убеждает себя, что сейчас подобные переживания не имеют никакого значения.

Всю дорогу Цэнь Лубай беспрерывно разговаривает по телефону: связывается с руководством второй больницы, с профессорами медицинского университета классом выше, с Цэнь Яо, договаривается о сиделке, которая может понадобиться позже... Во всем она неизменно собрана, расчетлива и действует четко по порядку.

Цзян Чжаосюэ сначала собиралась ее успокоить, но, глядя на ее спокойное лицо, чувствует, как собственное паническое сердце постепенно обретает покой.

Кажется, пока рядом Цэнь Лубай, в этом мире нет ничего, с чем она не смогла бы справиться.

На фоне сильной Цэнь Лубай ее собственные слова кажутся блеклыми и бесполезными, и она может лишь своим молчаливым присутствием давать Цэнь Лубай силу — пусть даже та в ней вовсе не нуждается.

Через тридцать минут машина плавно останавливается у входа в отделение скорой помощи второй больницы.

Знакомая и в то же время чужая красная вывеска мелькает перед глазами Цзян Чжаосюэ, и прошлое вдруг накатывает на нее смутной тенистой волной, подобно пейзажу за окном только что пролетевшей машины.

Цзян Чжаосюэ выходит из автомобиля и на пару секунд замирает на месте.

Цэнь Лубай молча наблюдает за ней.

Придя в себя, Цзян Чжаосюэ с непринужденным видом делает шаг вперед и заходит туда, где ей доводилось бывать сотни раз.

Цэнь Лубай опускает взгляд и следует за ней.

Ночное отделение скорой помощи одновременно тихое и хлопотное. Цзян Чжаосюэ уверенно ведет Цэнь Лубай по знакомому пути в палату и находит матушку Чжоу, лежащую на кровати.

Матушка Чжоу поскользнулась, когда после дождя вышла на улицу выбросить мусор. На месте она уже не смогла пошевелить ни ногами, ни стопами и встать была не в силах. Пролежав долгое время неподвижно под мелким дождем, она была доставлена в больницу сердобольным прохожим, вызравшим скорую помощь.

Поначалу она не хотела волновать Цэнь Лубай, но врач после осмотра заявил, что у нее оскольчатый перелом поясничного отдела — случай очень серьезный, и лучше всего сделать операцию. Пожилая женщина уже много лет жила вдовой, детей у нее не было, посоветоваться из родных было не с кем, и ей пришлось позвонить Цэнь Лубай, чтобы спросить совета.

Она никак не ожидала, что Цэнь Лубай окажется в Бэйчэне и примчится немедленно.

— Опять я утруждаю тебя, малышка Лу, — старушка лежит на больничной койке, в полном сознании, но лицо ее смертельно бледное. — Поздно уже, а заставила вас, молодух, мотаться из-за меня.

В ее голосе слышится одна лишь вина.

Цэнь Лубай качает головой, с мягким взглядом в глазах, и, не обращая внимания на испачканные руки женщины, берет ее за ладонь, справляясь лишь о самочувствии:

— Сильно мутит? Все еще болит?

Веки матушки Чжоу подрагивают, и из уголков глаз мгновенно катятся слезы.

— Уже не болит, не болит, — шепчет та.

Один из стоящих у кровати врачей поясняет:

— Мы уже поставили капельницу с обезболивающим и противовоспалительным.

Цзян Чжаосюэ и Цэнь Лубай немного успокаиваются.

Раздается звонок: прибыл ранее вызванный профессор из больницы при медицинском университете. Цэнь Лубай бросает взгляд на Цзян Чжаосюэ и говорит:

— Я выйду на минутку, переговорю с врачами.

Цзян Чжаосюэ согласна:

— Хорошо, иди, я побуду здесь с матушкой Чжоу.

Цэнь Лубай кивает и вместе с несколькими специально вызванными докторами выходит из палаты.

Цзян Чжаосюэ подходит ближе, останавливается у изголовья кровати и мягко спрашивает матушку Чжоу:

— Хотите попить воды?

Матушка Чжоу мотает головой.

Она держится вполне бодро и интересуется, чем занимались Цзян Чжаосюэ и ее жена, не сорвали ли они им планы на вечер.

Цзян Чжаосюэ отвечает на все вопросы, ласковым шепотом утешая ее: «Нет, ничего страшного, все хорошо», спрашивает, не зябнет ли она с мокрыми волосами, вытирает ей лицо и ведет легкую беседу, чтобы отвлечь от дурных мыслей и уменьшить тревогу.

Спустя какое-то время пакет с лекарством подходит к концу. Цзян Чжаосюэ нажимает кнопку вызова медсестры у изголовья, но та не появляется. Тогда Цзян Чжаосюэ решает сама выйти в коридор на поиски, но едва поворачивается, как видит, что в палату вместе с медсестрой заходит Цэнь Лубай. Это та самая дежурная медсестра, которая ухаживала за отцом Мин Янь, когда тот лежал здесь.

Поймав друг друга взглядом, медсестра на мгновение замирает — она явно узнала ее.

— Капельница закончилась? Остался еще один флакон, я сейчас заменю, — медсестра подходит вместе с Цэнь Лубай и улыбается ей.

Цзян Чжаосюэ оцепенело кивает, и на секунду к ней снова возвращается ощущение того, что она застряла в прошлом и ей некуда деться от стыда.

Отец Мин Янь лечился в этой больнице после того несчастного случая. Стоя здесь, в этих стенах, она неоднократно подвергалась истеричным гонениям и беспощадным упрэкам со стороны гомофобной матери Мин Янь на глазах у изумленной публики. Ей высказали столько мерзостей, сколько она не слышала за всю свою жизнь, и втоптали в грязь остатки всякого достоинства.

В этом отделении едва ли нашлась бы хоть одна душа, которая не знала бы ее — девушку, бегающую за ними по пятам, которую при этом наотрез отказывались принимать и открыто клеймили бесстыдной и чужеродной.

Долгое время она избегала появляться в больницах именно из страха, что эти воспоминания вновь всплывут на поверхность. Она боялась пронзительного белого света больничных ламп и гладких полов, которые способны отразить ее — униженную, жалкую, разорванную в клочья чужими взглядами.

Она смотрит, как та ловко меняет пластиковые пакеты с лекарством, и оказывается не в силах выдавить из себя дежурную фразу.

Зато медсестра, закончив замену и уже собираясь к выходу, вдруг подмигивает ей и произносит с похвалой:

— Какая у вас красивая жена. Вы отлично смотритесь вместе.

В ее глазах читается чистейшее доброжелательство.

Цзян Чжаосюэ замирает, и натянутые до предела нервы мгновенно отпускают.

Пусть их брак фиктивный, но в этих добрых пожеланиях она словно обретает крупицы разбитого достоинства и чести. По крайней мере, она стоит рядом с Цэнь Лубай — в статусе любимого человека, с высоко поднятой головой, открыто и прямо.

Она считает себя тщеславной и смешной раз ей требуется подобное для самоутверждения, но, шевеля губами в ответ на благодарность, не может сдержать легкого першения в носу и искренней улыбки на губах.

Кажется, она наконец-то перестает прятать голову в песок, и прямо здесь, посреди этой мрачной комедии, расправляет плечи, поднимает подбородок и с легкой улыбкой смотрит прошлому прямо в глаза.

Она освободилась от груза.

Из самого сердца.

http://bllate.org/book/18697/1807100