Готовый перевод Broken Jade, Cast Pearl / Разбитый нефрит и жемчуг: Глава 21

Он не стал дожидаться ответа Цзян Тинэня, сжал нанхун в кулаке и уселся перед полировальным станком, безапелляционно заявив: — Я сам отполирую, а то ещё твоя озарения не посекретят, только испортишь вещь.

Цзян Тинэнь был возмущён, но, подумав о том, что камень всё равно предназначается Цзян Цайвэй и ему самому не принадлежит, махнул рукой: да делай что хочешь. Однако он нерешительно спросил: — Братец, эта вещица действительно настолько хороша?

Стоило Дин Хайбаю увидеть хорошую вещь, как его лицо тут же преображалось: — Прекрасный нанхун, резка живая и естественная, линии уверенные и лёгкие, ни единого изъяна или недочёта, мастерство выше, чем у Кэ Юэхе.

Цзян Тинэнь мысленно закипел от злости: выходит, Цзи Шэньюй и впрямь обладает настоящим мастерством, а его собственные навыки всё равно оказались на последнем месте. На душе у него стало тоскливо: — Братец, я пойду. Закончишь полировать — сразу отдай моей тётушке.

Дин Хайбай запер дверь и включил станок. Он провозился до поздней ночи, и лишь тогда полировка нанхуна была полностью завершена. Любуясь результатом, он видел, как в свете лампы камень заиграл необычным блеском. Если отбросить в сторону виртуозную технику, то главным достоинством работы было то, как легли линии.

Сам по себе алмаз — всего лишь минерал, и лишь безупречная огранка делает его ослепительным бриллиантом. С нефдитом и камнями всё точно так же: на первом месте стоит эстетика резьбы, на втором — безупречность деталей, свидетельствующая о высоком мастерстве, а высший пилотаж — это когда готовое изделие максимально раскрывает естественную красоту самого материала, так что нельзя убрать ни единого штриха или сдвинуть хоть на миллиметр.

Очевидно, что Цзян Тинэню такое было не по зубам — даже если бы ему разом открыли все жизненно важные каналы и точки.

Время было уже позднее, и Дин Хайбай решил отдать камень Цзян Цайвэй на следующий день. Возвращаясь в спальню, он проходил мимо соседней комнаты и заметил, что приоткрытая дверь не заперта. Дин Хайбай шумно кашлянул и широким шагом ворвался внутрь, как раз застав Цзи Шэньюя за протиранием рук.

Цзи Шэньюй только что принял ванну, его волосы ещё не высохли, но волосы можно и не вытирать, а вот о руках стоило позаботиться как следует. Он никак не ожидал, что Дин Хайбай заявится без предупреждения, и так и замер с поднятыми руками: — Что-то случилось?

Дин Хайбай принюхался: — Чем это намазано?

Цзи Шэньюй принялся растирать пальцы: — Кремом...

Дин Хайбай подошёл ближе, разглядел на кровати тюбики с кремом для рук и скрабом, а затем схватил Цзи Шэньюя за руки. Гладкие, ароматные, чуть влажные и тёплые, подушечки десяти пальцев с еле заметным узором отливали розоватым, и на них не было ни малейшего намёка на мозоли.

В их ремесле не обойтись без ножей и постоянного физического усилия, и остаться без мозолей — это всё равно что попытаться взлететь до небес!

Дин Хайбай недоверчиво выпалил: — Ты чёрт побери... Ты вообще ремеслу-то учился?!

Цзи Шэньюй выдернул руки, смертельно смущённый, да и объяснять этому человеку было бесполезно. От того самого прикосновения он успел почувствовать, что ладони Дин Хайбаю покрыты слоем грубых мозолей — верным знаком упорного, тяжёлого труда.

— Только мозоли появятся — ты их скрабом сдираешь, а после каждого мытья мажешь кремом? — грубовато бросил Дин Хайбай, поднял тюбик крема, принюхался и швырнул обратно. — Смотри, однажды до дыр пальцы сотрешь!

Цзи Шэньюй последовал за Дин Хайбаем, и до самой гардеробной никак не мог прийти в себя: оказывается, расслабление по-мужски означает просто раздеться и сходить в баню... А он-то всю дорогу шёл как на иголках, с замирающим сердцем.

Тем временем Дин Хайбай уже скинул рубашку и снял часы. Щёлкнув пальцами перед носом Цзи Шэньюя, он скомандовал: — Чего завис? Шевелись давай.

Цзи Шэньюй кивнул и принялся раздеваться, аккуратно складывая одежду в шкаф. Его шкафчик находился как раз рядом с динхайбаевским. Сейчас посетителей не было, и в раздеробной они находились вдвоём.

Переодевшись в банные халаты, они направились в купальню. Цзи Шэньюй семенил следом, с любопытством разглядывая настенную роспись в коридоре и даже шаркая подошвами по ковру: — Братьев, а почему общественная баня такая роскошная?

Дин Хайбай шествовал неспешной походкой: — Прошлым годом ремонт сделали. Правое плечо у него ныло, так что рука при ходьбе почти не двигалась, и отвечал он вполголоса. На самом деле эта купальня существовала примерно столько же, сколько и Юй Сяоцзи: сколько её ни перестраивали и ни ремонтировали, название осталось прежним — общественная баня, никаких тебе модных имён.

Купальня оказалась просторной, с облицовкой из бледно-зелёного мрамора, напоминавшей водную гладь озера. Вокруг расставили чайные столики и низкие тумбы для вещей. В юго-восточном углу, закрыв глаза и погрузившись в медитацию, сидел какой-то мужчина — живым он совсем не выглядел. Отыскав подходящее место, Дин Хайбай сбросил халат на тумбу, подпоясался полотенцем и спустился в воду.

Окунувшись в горячую воду, он наконец почувствовал облегчение после тяжёлого дня и глубоко выдохнул.

Цзи Шэньюй тоже шагнул в воду, от обжигающего жара его чуть передернуло. Привыкнув, он устроился в полуметре от Дин Хайбая. Тот тоже выглядел не слишком-то живо: зажмурившись, он застыл подобно буддийскому монаху, у которого не дрожит ни единый ресниц, ни мускул на горле.

— Братец? — тихо позвал Цзи Шэньюй. — Тебе так хорошо, что ты разомлел?

С всплеском воды мужчина в юго-восточном углу поднялся и вышел, оставив их в бассейне вдвоём. Не дождавшись ответа, Цзи Шэньюй вгляделся сквозь клубящийся белый пар и снова спросил: — Обварился до онемения?

Самим по себе разговорчивым он не был, и озорство в нём просыпалось крайне редко. Видя, что Дин Хайбай долго молчит, он подплыл ближе, зачерпнув руками воду, и, смочив пальцы, брызнул Дин Хайбаю прямо в лицо, точно изливающий благословение Гуаньинь с веткой ивы в руках.

Дин Хайбай с каменным лицом резко взмахнул рукой, вздымая тысячу брызг. Капли попали Цзи Шэньюю на волосы и лицо, тот испуганно взвизгнул и попытался отскочить в сторону, но нога поскользнулась, и он едва не рухнул в воду. Дин Хайбай протянул руку и подхватил его тем самым ноющим, уставшим до предела предплечьем.

Дин Хайбай наконец открыл глаза: — Угомонишься ты нет?

Цзи Шэньюй вырвался из его хватки: — Я думал, твоя душа уже тело покинула.

Ладонь Дин Хайбая скользнула по его спине: огрубевшие от работы мозоли размякли в горячей воде и уже не казались такими колючими, но на ощупь всё равно ощущались иначе. Устроившись поудобнее, он вспомнил, как в детстве Цзи Фансюй приводил его сюда париться.

Тогда он был наивен и всё боялся, что кто-нибудь в бассейне тайком справит нужду, а потому ни за что не хотел идти.

Теперь, вспоминая об этом, он даже немного жалел.

Теперь настала очередь Дин Хайбая задавать вопрос: — Разомлел? Чего замолчал?

Цзи Шэньюй в ответ поинтересовался: — А что делать, если кто-то в бассейн намочит?

Дин Хайбай хмыкнул носом: — Вода чистая, помещение тебе не олимпийский бассейн, сразу видно, кто набедокурил. Если кто не удержится и нашкодит, мы все вместе заставим его выхлебать целый кувшин.

В просторной купальне они оставались вдвоём. Когда тело полностью согрелось, а мышцы расслабились от тепла, Дин Хайбай потащил Цзи Шэньюя в парную. Выбрав первую попавшуюся сауну и захватив с собой две бутылки газировки, Цзи Шэньюй предвкушал приятный отдых, но стоило ему переступить порог, как от обжигающего воздуха у него едва не перехватило дыхание.

Ощущая себя как на сковородке, он был вынужден забиться в самый дальний угол, подальше от жаровни. Кожа на его теле мгновенно покраснела, и он в один присест осушил всю бутылку газировки. — Братец, — позарился он на чужую бутылку, — я бы ещё выпил.

Дин Хайбай вредничал: — Денег нет.

Губы Цзи Шэньюя пересохли, он тяжело дышал, прикрывая рот влажным полотенцем: — Тогда я лучше выйду подожду тебя снаружи.

Но Дин Хайбай грубо прижал его к скамье, лишив возможности сдвинуться с места или оттолкнуть чужую грудь.

Цзи Шэньюй чувствовал себя заживо запечённым на пару, готовым к подаче под соевым соусом, как вдруг этот бессовестный Дин Хайбай плеснул воды на угли, из-за чего воздух стал ещё более удушливым и шипящим. — Дин Хайбай... — он и помыслить не мог, что называть старшего по имени ему придется в такой обстановке. — Я сейчас отправлюсь к старому Цзи...

Не успел он договорить, как ему в рот сунули трубочку, и он жадно сделал глоток газировки, чудом вернувшись с того света. Напарившись вдоволь, Дин Хайбай наконец вытащил его из парной, и эта полумёртвая рыба снова обрела жизнь.

Цзи Шэньюй думал, что пора переодеваться и отправляться домой, но не тут-то было: их повели в другое отделение, судя по всему, смывать пот. Перед самым душем его уложили на топчан и принялись раздевать. Голодный, уставший и измождённый духотой в сауне, он осоловело смотрел в потолок, впадая в полубредовое состояние.

Внезапно на него плеснули полведра горячей воды, и какой-то мужчина в одежде окатил его с ног до головы, похлопывая по груди со словами: — Кожа нежная, как у младенца, буду поаккуратнее.

Он чувствовал себя рыбой на разделочной доске. Цзи Шэньюй лежал совершенно голый, а банщик принимался за дело — начиная с левой руки, не пропуская ни единого межпальцевого промежутка, его тщательнотёрли сверху донизу, спереди и сзади. Мужчина оказался человеком ненадёжным: добравшись до спины, он забыл о данном обещании и принялся усердно тереть тело жёсткой мочалкой, так что боль быстро перекрыла всякое удовольствие.

Дин Хайбай лежал на соседнем топчане, прищурившись. Его взгляд то и дело блуждал, останавливаясь то на искажённом от боли лице Цзи Шэньюя, то на его покрасневшей спине. Ему казалось, что Цзи Шэньюй похож на тот самый кусок фужунши — сияющий, розовато-белый и уже полностью вырезанный, а теперь вот лежит здесь, проходя полировку и шлифовку.

После растирания они ополоснулись под душем и наконец переоделись, чтобы идти домой. Когда они наконец вернулись в раздевалку, Цзи Шэньюй чувствовал себя настолько уставшим, что у него онемели кончики пальцев. Стоило ему стянуть халат, как Дин Хайбай изумлённо ахнул и схватил его за плечи: — У тебя на спине не как после бани, будто тебя скребком для гуаша отходили.

Цзи Шэньюй открыл рот, но от усталости не смог вымолвить ни слова.

Ему хотелось выругать Дин Хайбая, но злиться на того, кто смотрит на тебя с улыбкой, было неловко. Ему хотелось пожаловаться на то, как сильно болит спина, но стоило ли оно того? К тому же Дин Хайбай — не его отец и не наставник, вряд ли у него хватит терпения слушать.

К тому времени, как они вернулись, стемнело окончательно. Дин Хайбай с сожалением произнёс: — Если бы не ты, я бы снял номер на втором этаже и продрых там до утра.

Цзи Шэньюй поклялся про себя: в следующий раз он ни за что за ним не увяжется.

Домой они вернулись гораздо позже обычного времени ужина, еды не осталось даже в виде объедков. Бессовестный Дин Хайбай пристал к Цзян Шулю с просьбой приготовить ночной перекус, пустив в ход даже песню про то, что матушка лучше всех на свете. Цзян Шулю, не выдержав этого издевательства, засучила рукава и приготовила две порции парового омлета, наказав одну из них отнести Цзи Шэньюю.

Дин Хайбай принёс миску во внутренний дворик и уселся за каменным столом: — Жемчужина Цзи, выходи!

Не допив полбутылки газировки, он охрип, но брал своё наглостью. Цзи Шэньюй выбежал в футболке и шортах, его колени и локти порозовели от усердного растирания мочалкой, но главное — тонкие губы блестели от масла, сразу выдавая, что он успел чем-то полакомиться.

Цзи Шэньюй честно признался: — Тётушка оставила мне лепёшку с начинкой.

Дин Хайбай грохнул палочками о стол. Эта Цзян Цайвэй — она точно ему родная тётка или нет? Совсем совести нет. Цзи Шэньюй подумал, что тот сердится, и поспешно побежал за своей порцией лепёшек, так что в лунном и ламповом свете у них получился целый ночной пир с супом и выпечкой.

Оба проголодались до такой степени, что принялись жадно уплетать еду, соревнуясь друг с другом. За всё время трапезы не было сказано ни слова, раздавался лишь хруст и звуки глотания. Когда тарелки опустели, палочки Дин Хайбая со стуком скатились со стола, заставив Цзи Шэньюя вздрогнуть от неожиданности.

— Чего ты пугаешься? — Дин Хайбай не знал, смеяться ему или плакать.

Цзи Шэньюй тихо ответил: — Однажды ночью я искал поесть, а мачеха как раз встала в туалет и пошла на кухню за водой. Она услышала, как я уронил палочки.

Цзи Фансюй всегда выступал за то, чтобы ужинать лишь наполовину, поэтому в доме никогда не готовили впрок. Цзи Шэньюй в те годы как раз вытягивался в росте, и переживать ночной голод было тяжело. Выслушав его, Дин Хайбай спросил: — И что было, когда услышала?

Цзи Шэньюй поднял палочки: — Ничего особенного.

Но если бы ничего особенного не было, он бы не вздрагивал от каждого шороха. Одолеваемый праздным любопытством, Дин Хайбай решил ковырнуть чужие старые шрамы: — Наругала?

Цзи Шэньюй скосил глаза на клумбу с сиренью и тихо произнёс: — Ударила по лицу.

Дин Хайбай взбесился: — Эта твоя мачеха совсем берега потеряла?! Бить ребёнка за то, что поел?! Реакция была настолько бурной, что Цзи Шэньюй снова повернулся к нему. Лицо собеседника не выражало никаких эмоций — ни скорби, ни гнева; он лишь разомкнул бледные губы, не сказав при этом ни единого злобного слова.

— Я не должен был красть еду. — Цзи Шэньюй помнил всё: мачеха корила его мать в том, что та крутила на стороне, а его самого — в воровстве еды, и возразить было нечего. Собрав миски, он вымыл их на кухне и отнёс на место. Когда он вернулся, Дин Хайбай всё ещё сидел за каменным столом.

Перед ними появились две пиалы с зелёным чаем, и ему пришлось снова сесть.

Дин Хайбай сделал маленький глоток и стал переставлять чашечку с места на место, ничуть не заботясь о том, что царапает дно о стол. Повозившись так какое-то время, он замер и спросил: — Что на дне чашки?

Цзи Шэньюй ответил: — Зелёный чай.

— А ещё что?

— Хватит загадки загадывать.

Дин Хайбай усмехнулся: — Луна.

Отражение зыбкой, мерцающей луны в чашке вдруг затопило сердце Цзи Шэньюя до краёв. Ему не нужно было даже поднимать голову — достаточно лишь опустить взгляд, чтобы любоваться ею. Но всё это было иллюзией: стоило накрыть чашку крышкой, как от луны не оставалось и следа. Словно угадав его мысли, Дин Хайбай действительно накрыл чашечку крышкой.

Цзи Шэньюй пробормотал: — Исчезла.

— Она внутри, срок действия — на одну ночь, — возразил Дин Хайбай. — Дарю.

Ему следовало просто аккуратно положить палочки, вовремя замолчать, не задавать лишних вопросов и, наевшись досыта, пожелать всем спокойной ночи. Но палочки уже упали, раны — обнажены, и оставалось лишь попытаться хоть как-то всё исправить.

Эта фальшивая луна выглядела слишком убого, и Дин Хайбаю было немного неловко делать такой подарок. Подняв глаза, он наткнулся на прямой взгляд Цзи Шэньюя. Тот смотрел немигающим взором, и прочесть в его глазах одобрение или неприязнь было невозможно. Дин Хайбай поинтересовался: — На что уставился?

Цзи Шэньюй отвёл взгляд. Луна в пиале ему нравилась, а сам Дин Хайбай казался забавным человеком, но в ту же секунду он вспомнил его работу с камнем ханьских портретов. Всегда найдется мастер лучше тебя — в этом он убедился лично, однако смириться с этим не мог: ему казалось, что в этой живости и точности чего-то не хватает.

Впрочем, он и сам сомневался — действительно ли чего-то недоставало или им двигала банальная зависть.

— Братец, — нерешительно произнёс Цзи Шэньюй, — давай как-нибудь устроим состязание?

Он никак не ожидал, что на следующее утро, едва проснувшись, Дин Хайбай явится к нему с той самой фужунши в руках.

Заливавшее комнату солнце ярко и ослепительно освещало половину кабинета. Два стула стояли вплотную друг к другу, и они с Дин Хайбаем, усевшись рядом, плечом к плечу уставились на кусок фужунши, всё ещё сонно моргая.

Шёл понедельник, и Цзи Шэньюй внезапно вспомнил: — Разве тебе не нужно на службу?

Дин Хайбай отмахнулся: — Вчера так вымотался, конечно, я пару дней отдохну.

Когда Цзи Шэньюй только появился в этом доме, Дин Хайбай как раз отдыхал, слоняясь без дела — казалось, будто Бюро по охране культурных реликвий принадлежит его семье. Не удержавшись от любопытства, он спросил: — Братец, а какая у тебя зарплата?

Дин Хайбай бросил небрежно: — Хватит, чтобы тебя прокормить.

Ответ был уклончивым и слегка пренебрежительным. Цзи Шэньюй выпрямил спину, собираясь возразить, но тут же передумал и признал правоту собеседника. Едой, жильём и учёбой он был обязан Дин Яньшоу, а тот в будущем всё равно передаст семейное дело Дин Хайбаю, так что в конечном счёте всё останется в семье.

Постепенно прогоняя остатки сна, Цзи Шэньюй сосредоточенно уставился на фужунши. Большой палец мягко потёр указательный, руки так и чесались приняться за работу. Раньше у него не было возможности рассмотреть камень вблизи, а тем более потрогать его, но теперь, разглядывая его с малого расстояния, он влюбился с первого взгляда.

Натуральный материал высшего качества — неудивительно, что Дин Хайбай тогда так разъярился.

И Дин Хайбай собирается состязаться с ним на этом материале? Значит, ему придется подыскать камень под стать.

Встревоженный Цзи Шэньюй потёр глаза: привезённые им из Янчжоу камни были от силы с ладонь величиной, и пусть качество их оказалось на высоте, по объему они никак не подходили. — Братец, — смущенно признался он, — у меня нет камня такого размера, придется сначала сходить на рынок сырья.

Самое неловкое ждало впереди. Повернувшись к Дин Хайбаю, он спросил: — Можешь одолжить мне немного денег?

Вместо ответа Дин Хайбай вытянул два листа бумаги для каллиграфии: — Будем резать на этом, каждому по половине.

Цзи Шэньюй изумился так, что у него зазвенело в ушах. Раньше Дин Хайбай распекал их всех на чём свет стоит за неумение, а теперь позволяет ему резать этот же кусок фужунши? Что, если его половина не удовлетворит Дин Хайбая, и камень будет окончательно испорчен — неужели тот забьет его до смерти?

— Братец, ты уверен?

Дин Хайбай бросил на него надменный взгляд: — Сначала ответь, смелости хватит?

Боевой дух Цзи Шэньюя мгновенно взлетел, и он чётко и звонко ответил согласием. Он сам потянулся растирать тушь, не отводя глаз от камня и лихорадочно перебирая в голове тысячи образов, пытаясь решить, что именно из него вырезать.

Пейзажи, люди, птицы и звери — в резьбе по камню всё сводилось к традиционным сюжетам. Но те четыре следа от резца необходимо было обыграть, да к тому же работать предстояло в паре, разделив камень пополам. Оба ломали голову, не решаясь первыми раскрыть свой замысел и опасаясь идей соперника.

Тушь была готова, бумага расстелена, а солнце заливало комнату, озаряя камень ярким светом.

Дин Хайбай, глядя на сияющие грани, произнёс: — Эти несколько линий можно превратить в горный ручей и водопад, так что тему лучше сузить до пейзажа.

Цзи Шэньюй молчал, продолжая размышлять. Когда Дин Хайбай уже собирался взять кисть, он протянул руку и остановил его, искренне сказав: — Братец, этот камень ещё до резьбы так сияет — в этом его главное преимущество. Если мы продумаем каждый удар резца так, чтобы максимально подчеркнуть эту игру света, тогда мы его не испортим.

Дин Хайбай уловил скрытый смысл: пейзаж не нуждается в таком сиянии, иными словами, природа — не лучший выбор.

Цзи Шэньюй предложил: — Если обычная река не подходит, остаётся небесная река.

Никто и никогда раньше не вырезал Млечный Путь на небе, и уж тем более мысли об этом редко заходили так далеко. Испытующе глядя на Цзи Шэньюя, Дин Хайбай подавлял удивление, не желая показывать радость, и крепче сжал кисть в руке, следуя за мыслью соперника.

— Одного Млечного Пути мало, — добавил Цзи Шэньюй, — остальное я пока не придумал.

Дин Хайбай откликнулся: — Млечный Путь, мостик из сорок, пастух и ткачиха в сопровождении летящих птиц.

Теперь настала очередь Цзи Шэньюя смотреть на него. Эмоции у обоих были примерно одинаковыми, но признаваться в этом не хотелось никому. Если Дин Яньшоу и Цзи Фансюй питали друг к другу искреннее уважение, то они двое отличались куда меньшим пониманием: внешне сохраняя невозмутимость, они втайне продолжали состязаться друг с другом.

В первом раунде победил Цзи Шэньюй, заставив Дин Хайбая уступить и отказаться от пейзажа. На этапе эскизов снова вспыхнул спор: их представления о композиции и структуре кардинально различались, так что каждый рисовал своё. Проявив вредный нрав, Дин Хайбай то и дело толкал соперника локтем, из-за чего Цзи Шэньюй несколько раз испортил свой рисунок.

http://bllate.org/book/19144/1880231