Хань Цзянцюэ на машине отвёз Вэнь Кэ в ближайшую больницу. Молоденькая медсестра, дежурившая в ночную смену, едва взглянув на повреждённую железу Вэнь Кэ, не удержалась и выразительно закатила глаза, глядя на Хань Цзянцюэ:
— И что же ты за альфа такой? Разве ты не знаешь, насколько уязвимы омеги в этот период?
Бледный Вэнь Кэ поспешил объяснить:
— Это я сам виноват, по неосторожности ударился о шкаф… Он здесь ни при чём.
Медсестра вздохнула с таким видом, будто смотрела на нерадивого ребёнка. Готовя инструменты для обработки раны, она проворчала:
— Вот именно из-за таких омег, как ты, у которых всегда всё хорошо, эти альфы и распускаются до безобразия. Разве я говорю про ушиб? Мне достаточно одного взгляда на твоё лицо, чтобы понять: все эти дни своего периода истощения ты, по сути, держался только на обезболивающих. Этот альфа вообще не был рядом с тобой, верно?
Вэнь Кэ хотел было объясниться, но вдруг почувствовал, что говорить при Хань Цзянцюэ слишком много о Чжо Юане как-то неловко, поэтому предпочёл промолчать.
Медсестра, продолжая отчитывать их, велела Вэнь Кэ повернуть голову и принялась протирать кровоточащую рану медицинским тампоном, смоченным в спирте. Хотя её движения вовсе не были грубыми, от резкой боли Вэнь Кэ невольно вздрогнул.
Увидев это, Хань Цзянцюэ резко поднялся с места:
— Поосторожнее.
Это его движение вновь вызвало недовольство молоденькой медсестры, и она снова перевела огонь на него:
— Теперь, значит, тебе его жалко стало? Раз уж вы развелись, мог бы проявить хоть каплю ответственности. У тебя такие прекрасные показатели феромонов: если бы ты эти дни провёл рядом с ним, эффект был бы куда лучше всяких обезболивающих, и он сейчас не был таким слабеньким. У таблеток же куча побочных действий: если пить их слишком много, пропадает аппетит, голова становится тяжёлой и одурманенной. Разве ты не знал?
— Я… — Хань Цзянцюэ запнулся и в конце концов лишь тихо выдавил: — Я не знал.
— В этом-то и проблема! Почему ты ничего не знаешь? — Обработав рану на затылке Вэнь Кэ, медсестра нанесла лекарство и продолжила отчитывать его, строча как из пулемёта: — После удаления метки период истощения у омеги длится около месяца, причём первая пара недель самая тяжёлая. Врачи выписывают обезболивающее как крайнюю меру на случай отсутствия альфы, а не для того, чтобы он глотал максимальную дозу каждый день и терпел всё в одиночку. Феромоны альфы — важнее всего. Теперь-то запомнил?
— Запомнил, — послушно ответил Хань Цзянцюэ.
Вэнь Кэ, превозмогая боль, поднял голову. Изначально он хотел вступиться за Хань Цзянцюэ. Но, глядя на это редкое для Хань Цзянцюэ растерянно-пришибленное выражение лица, в то мгновение ему вдруг, неизвестно почему, захотелось рассмеяться. Он вспомнил, как в старшей школе классный руководитель вытаскивал Хань Цзянцюэ в коридор для персональной взбучки…
Белоснежная школьная рубашка юноши была с одной стороны заправлена в брюки, а с другой торчала наружу — типичный вид малолетнего хулигана. Классный руководитель, свернув лист с контрольной по математике в трубочку, яростно стучал им Хань Цзянцюэ по голове и, не прекращая лупить, в гневе орал:
— Такие элементарные задачи! Сколько раз я объяснял их на уроке?! Почему ты всё никак не поймёшь?! А если не понимаешь, то почему даже не попытался решить?! Сдаёшь пустой лист?! Пустой лист?!
В то время Хань Цзянцюэ был этаким диким, необузданным волчонком. Даже когда его с позором припирали к стенке в коридоре и устраивали хорошую трёпку, он изо всех сил старался сохранить свой невероятно заносчивый вид, мол, чихать я на всех хотел.
Прошло десять лет, и тот самый Хань Цзянцюэ, который никогда не шёл на попятную, теперь покорно произносит: «Запомнил». При мысли об этом уголки губ Вэнь Кэ непроизвольно поползли вверх, но, улыбаясь, он в то же время ощутил какую-то необъяснимую горечь. Прошлое словно покрылось слоем тёплого, позолоченного света. Это были такие чудесные годы… Всякий раз, предаваясь воспоминаниям, он чувствовал щемящую тоску — казалось, если вспоминать слишком часто, эти моменты незаметно утекут сквозь пальцы.
Закончив обрабатывать рану на железе, молоденькая медсестра сделала Вэнь Кэ укол успокоительного и обезболивающего, и лишь после этого взмахом руки отпустила их. Перед самым уходом она не удержалась и, вновь поймав Хань Цзянцюэ, напоследок строго его отчитала:
— Эти два дня ты обязан безотлучно находиться рядом с ним. Понял?
Вэнь Кэ было ужасно неловко. Только дойдя до дверей больницы, он тихо сказал Хань Цзянцюэ:
— Прости, пожалуйста. Из-за меня о тебе подумали невесть что.
Прошелестел ночной ветер. Выбегая из дома в такой спешке, Вэнь Кэ успел надеть лишь рубашку, поэтому, произнеся это, он невольно слегка поёжился от холода. Хань Цзянцюэ обернулся, снял свой пиджак и накинул его на плечи Вэнь Кэ, а затем мимолётом сжал его пальцы — так быстро, что тому на секунду показалось, будто это тёплое прикосновение было лишь игрой воображения.
— Я пойду подгоню машину, — сказал Хань Цзянцюэ. — Сначала найдём место, где переночевать.
Хань Цзянцюэ забронировал номер в первоклассном отеле поблизости от больницы. После того как они заселились, Вэнь Кэ первым делом быстро принял душ. Когда он вышел, заказанную Хань Цзянцюэ еду навынос уже доставили. Почувствовав аппетитный аромат, Вэнь Кэ вдруг осознал, что ещё не ужинал.
После укола ему стало значительно лучше, а благодаря тому, что он всё время находился рядом с Хань Цзянцюэ, окутанный его феромонами S-класса, Вэнь Кэ наконец-то ощутил покой, которого был лишён все эти дни. А когда человеку становится хорошо, к нему возвращается и аппетит.
Вэнь Кэ в банном халате откинулся на спинку кресла. Хань Цзянцюэ придвинул себе стул, и они вдвоём, ютясь вокруг крошечного круглого журнального столика, на удивление слаженно принялись распаковывать контейнеры с едой. Дымящийся наваристый суп со свиными рёбрышками, обжаренные до золотистой хрустящей корочки пельмени и несколько тарелочек с лёгкими освежающими салатами. Всё, что так любил Вэнь Кэ.
Вэнь Кэ со щелчком разломил одноразовые палочки и протянул одну пару Хань Цзянцюэ. В тот миг ему показалось, будто они внезапно вернулись в школьные времена.
Мама Вэнь Кэ превосходно готовила. И хотя в ту пору их семья жила небогато, ради того, чтобы растущий организм сына ни в чём не нуждался, его контейнер для обеда всегда был под завязку набит всякой вкуснятиной: свиными рёбрышками, куриными ножками, жареными мясными фрикадельками — всем тем, что больше всего обожают молодые парни.
Хань Цзянцюэ был совсем другим. Он редко приносил в школу приличную еду, иногда в его контейнере лежал лишь полусырой белый рис. Поэтому, когда Вэнь Кэ и Хань Цзянцюэ садились обедать вместе, Вэнь Кэ всегда втихаря настойчиво перекладывал палочками самые вкусные кусочки из своего контейнера в контейнер Хань Цзянцюэ.
Между юношами не было места церемониям. Хань Цзянцюэ всегда съедал всё подчистую, а иногда, наевшись досыта, они прислонялись друг к другу плечами и распивали на двоих бутылку ледяной колы. Казалось, в те времена и впрямь не существовало никаких тревог, а дни пролетали с невероятной быстротой.
Опустив голову, Вэнь Кэ ел жареные пельмени. В этой давно забытой непринуждённой атмосфере ему вдруг показалось, что он может хотя бы ненадолго выкинуть из головы все те тревоги и мрачные мысли, что накопились за последнее время.
— Хань Цзянцюэ, — произнёс он. — Огромное тебе спасибо за сегодняшний день.
— Угу, — коротко отозвался Хань Цзянцюэ. Он, как и прежде, был немногословен, и лишь когда речь заходила об интересных ему вещах, мог внезапно воодушевиться.
Вспоминая прошлое, Вэнь Кэ не удержался от лёгкой, едва заметной улыбки и тихо сказал:
— А ты немного изменился.
Только услышав эти слова, Хань Цзянцюэ поднял голову. Его чёрные как смоль глаза смотрели прямо на Вэнь Кэ, словно безмолвно о чём-то спрашивая.
— Твой характер стал лучше, чем раньше. — Вэнь Кэ, вспомнив недавнюю сцену в больнице, с улыбкой добавил: — Ты стал гораздо мягче.
Хань Цзянцюэ, казалось, обдумывал ответ. Спустя мгновение он медленно произнёс:
— Я пытаюсь изменить себя.
Вэнь Кэ был поражён таким неприкрыто откровенным ответом. Но тут же осознал, что на самом деле Хань Цзянцюэ всегда был очень прямолинейным. Просто Вэнь Кэ слишком много лет с ним не виделся и уже привык к уклончивой, скользкой манере общения Чжо Юаня, поэтому прямота собеседника и показалась ему такой внезапной и резкой.
— А тебе нужно что-то в себе менять? — с некоторым любопытством спросил Вэнь Кэ.
— Многое. — Хань Цзянцюэ пристально смотрел на Вэнь Кэ. — В университете я подружился с одним человеком, который многому меня научил.
— Чему же?
Хань Цзянцюэ надолго замолчал и, наконец, тщательно подбирая слова, выдал ответ:
— Например, принимать себя таким, какой я есть.
Вэнь Кэ опешил. Он вдруг опустил зажатый палочками пельмень обратно в тарелку и тихо спросил:
— Твой друг… омега?
Его интуиция остро уловила в этом некий скрытый, совершенно особенный подтекст. Ответ, прозвучавший из уст Хань Цзянцюэ, казался простым, но на самом деле был предельно серьёзным. Человек, сумевший наставить Хань Цзянцюэ на такой путь и подтолкнуть его к подобному ответу, несомненно, был для него — и для всей его жизни в эти годы — невероятно важной фигурой.
— Да, — кивнул Хань Цзянцюэ.
Пальцы Вэнь Кэ дрогнули. Он так и знал. В это мгновение он вдруг ощутил в груди острую, пронзительную боль. На самом деле ему хотелось задать ещё много вопросов. Хотелось спросить, появился ли у Хань Цзянцюэ любимый человек, поставил ли он уже метку какому-нибудь омеге. Но в итоге он так и не осмелился озвучить ни один из них.
Он был всего лишь старым школьным товарищем. Товарищем, которому Хань Цзянцюэ сейчас просто помогал по доброте душевной. У него не было никакого права задавать такие вопросы. Их с Хань Цзянцюэ жизни были двумя совершенно разными орбитами, которые лишь на короткий миг пересеклись в те наивные юношеские годы. И хотя тот период был самым ярким и светлым пятном в его жизни, он не мог требовать от Хань Цзянцюэ такого же отношения к прошлому.
За десять лет разлуки, в те годы, когда его не было рядом, в жизни Хань Цзянцюэ наверняка открылись новые главы, появились новые прекрасные пейзажи, способные изменить судьбу. И этим прекрасным пейзажем был не он.
— Что ж, похоже, теперь ты полностью способен принять омегу. Больше нет того отторжения, как в старших классах… И это действительно здорово. В конце концов, ты же альфа.
В итоге Вэнь Кэ лишь выдавил из себя натянутую улыбку. Сказав это, он с затаённой грустью опустил глаза и сбивчиво произнёс:
— Я… я немного устал, Хань Цзянцюэ. Пожалуй, лягу спать.
В смоляных глазах Хань Цзянцюэ промелькнуло недоумение, но он всё же кивнул. Вэнь Кэ уже какое-то время лежал под одеялом, когда Хань Цзянцюэ закончил умываться. Немного поколебавшись, альфа всё же лёг рядом с ним.
В комнате горел лишь маленький ночник. В его тусклом, неровном свете Хань Цзянцюэ заметил, как в тот момент, когда он опустился на постель, длинные ресницы Вэнь Кэ дрогнули. Он знал: Вэнь Кэ не спит. О чём же тот думал?
Изящная шея мужчины по-прежнему была забинтована. Повернувшись на бок, Хань Цзянцюэ невидящим взглядом уставился на этот режущий глаз кусок белой марли и глубоко задумался. Для альфы железа омеги — самая притягательная, самая будоражащая часть тела. И дело тут вовсе не в какой-то эстетической красоте, а в первобытном инстинкте — желании поставить метку и завладеть.
Вожделение альфы к омеге заложено на генном уровне. Это непреложная истина, не требующая никаких объяснений. Но для Хань Цзянцюэ пробуждение того, что кроется за словом «желание», оказалось куда более романтичным и ошеломляющим, чем банальный закон природы для альф и омег. С самого детства он не отличался хорошей памятью, но тот полдень в старшей школе, когда светило солнце и шёл дождь, он запомнил навсегда. Это был самый важный день в его жизни.
Десять лет назад. Ему было шестнадцать. В тот день он, прихватив с собой третий том культового романа «Смеющаяся гордость рек и озер», зашёл домой к Вэнь Кэ. Мама друга в это время что-то штопала. Увидев гостя, она с улыбкой поздоровалась и жестом показала, что он может сразу пройти во внутреннюю комнату. И он, как обычно, быстрым шагом направился в спальню Вэнь Кэ. Он помнил, как позвал: «Вэнь Кэ!» — но никто не ответил, слышался лишь шум льющейся воды.
Тогда он, обогнув изголовье кровати, прошёл дальше. Дверь в крошечную ванную комнату была приоткрыта. Он замер перед этой дверью и увидел нечто сродни дивному миражу, врезавшемуся в память на всю оставшуюся жизнь. Абсолютно голый Вэнь Кэ спиной к нему принимал душ. Юноша с закрытыми глазами стоял под лейкой, запрокинув голову. Кристально чистые капли воды стекали по его изящному носу и скользили дальше, вниз по телу. Длинная, как у жирафа, шея, притягательная ложбинка вдоль позвоночника, а под узкой талией — круглые, упругие, аппетитные ягодицы.
Летнее солнце светило сквозь маленькую форточку, заливая лучами белоснежное тело юноши и подсвечивая каждый тонкий волосок так, что он искрился светом, а всё тело отчётливо представало во всей своей обнажённой, безупречной красе. Хань Цзянцюэ стоял как вкопанный и просто смотрел.
Он не помнил, как долго наблюдал за ним. Помнил лишь, что, когда разум вернулся к нему, он уже выбежал из дома Вэнь Кэ, тяжело и жадно хватая ртом воздух. Тот миг, когда на юношу впервые обрушивается плотское желание, — прекрасен и опасен одновременно. Хань Цзянцюэ, словно обезумев, без оглядки бежал под слепым дождём.
В тот день он впервые почувствовал себя молодым самцом стрекозы. Моросящий дождь смачивал его трепещущие в полёте крылья. Ему казалось, будто его собственное тело стало прозрачным, насквозь пронизанным ослепительным сиянием.
Он добежал до ларька на углу улицы, купил бутылку ледяной газировки, уселся на грязные ступеньки и, запрокинув голову, залпом выпил её до дна. Он сидел там, пока бушующий в теле жар постепенно не отступил. Затем на последние оставшиеся карманные деньги он купил ананасовое мороженое и снова побежал к Вэнь Кэ.
Только что вышедший из душа Вэнь Кэ, одетый в шорты и футболку, благоухал свежестью геля для душа. Ни о чём не подозревая, он просто радостно сидел на кровати и лизал принесённое мороженое. Хань Цзянцюэ опустил взгляд на крошечную красную родинку под глазом Вэнь Кэ, и вдруг бросился вперёд, боднув головой всё ещё жующего омегу так, что тот повалился на кровать.
Вэнь Кэ не придал этому значения. Подумав, что друг привычно дурачится, он со смехом отпихнул его, сел и продолжил есть. А Хань Цзянцюэ не удержался и ещё раз с силой повалил Вэнь Кэ на спину.
— Хань Цзянцюэ, бесишь.
Вэнь Кэ, конечно же, не разозлился, а лишь со смехом, как и всегда, бросил эту фразу. Хань Цзянцюэ, густо покраснев, отвернулся. И никто во всём свете не знал, что... в этот, казалось бы, безмятежный полдень в сердце юноши зародилось тайное, но потрясшее до основания весь его мир чувство. Он был подобен неуклюжему молодому зверёнышу, способному лишь бестолково, по наитию дважды повалить Вэнь Кэ на кровать. Ничего другого он тогда не понимал, и уж тем более не смел об этом задумываться.
И лишь за прошедшие с тех пор годы он мало-помалу научился понимать себя, понимать своё желание и свою любовь. Он мысленно протянул руку и ощутил биение сердца того, шестнадцатилетнего мальчишки из прошлого. В его сердце Вэнь Кэ не был ни омегой, ни бетой. Вэнь Кэ был просто Вэнь Кэ. С длинной тонкой шеей, круглыми ягодицами, с мягким, нежным смехом и очаровательной родинкой под глазом. Похожим на неуклюжего, глупого жирафа.
Он давным-давно влюбился в Вэнь Кэ, просто тогда сам этого не понимал. И он не был альфой — он был Хань Цзянцюэ. Он хотел заняться любовью с Вэнь Кэ. И не ради закона природы, не ради метки между альфой и омегой. Любовь — то, что обрушивается внезапно. Как слепой дождь в летний полдень.
http://bllate.org/book/19327/2039368
