После ужина Виви убрала посуду, и в столовой остались лишь двое, сидящих по разные стороны длинного стола, разделенные светом полутора десятков белых свечей.
Камелия подняла салфетку с колен, аккуратно сложила её и положила на стол. Кончиками пальцев она машинально коснулась пятнышка красного вина, оставшегося на краю бокала. Этот сервиз достали из шкафа только сегодня к ужину, в серебряные подсвечники вставили новые свечи, а на столе постелили новую темно-зеленую скатерть — в мягком свете пламени вся столовая казалась уютнее, чем обычно.
Сириус откинулся на спинку высокого стула. В одной руке он держал бокал с остатками вина, другая лежала на столе, и он то и дело постукивал пальцами по дереву. Верхняя пуговица его рубашки всё ещё была расстегнута, как и при встрече — он так и не застегнул её.
— Что ты делала на Рождество в Шармбатоне?
Камелия отвела взгляд от края бокала и посмотрела на него. Пламя свечи отразилось в её серо-голубых глазах, на мгновение дрогнуло и замерло.
— В Шармбатоне каждый год устраивали рождественский банкет в главном зале. Мать присылала письмо с целым списком: что можно есть, а что нельзя, под каким углом нужно держать спину, на сколько градусов поворачивать голову, когда с кем-то разговариваешь.
Она помолчала.
— В прошлом году на Рождество я сидела рядом с одним французским волшебником. Он десять минут без умолку рассказывал мне про свою кошку.
Сириус перестал постукивать по столу.
— Твою кошку?
— У меня нет кошки. А у него была чистокровная персидская, он носил с собой родословную на три поколения назад. После ужина он даже достал её, чтобы показать мне — со штампом французской Ассоциации магических животных, красными чернилами.
Уголки губ Сириуса дрогнули — Камелия уже знала, что так он сдерживает смех. Он опустил голову и допил остатки вина; бокал тихо звякнул, коснувшись поверхности стола.
— На Рождество на площади Гриммо мать всегда приглашала всех родственников. Беллатриса и Нарцисса приезжали каждый год, а позже, когда Белла вышла замуж за Лестрейнджа, её муж тоже стал приходить. С первой подачи блюд и до самого десерта они только и делали, что обсуждали, какие семьи уже «запятнаны» и какие волшебники «осквернили магический мир».
Он откинулся на спинку стула, глядя на резные узоры на потолке, словно пытаясь разглядеть что-то очень далекое.
— Однажды отец за обедом упомянул мракоборца по фамилии Гамильтон, сказал, что тот женился на женщине из магловской семьи, и за это его вычеркнули из древа. Мать тогда с таким грохотом бросила нож на тарелку, что за столом воцарилась тишина. Она сказала: Сириус, ты слышишь? Вот что бывает с теми, кто предает своих. А я в тот момент просто тыкал вилкой в свой стейк, делая дырку за дыркой.
Договорив, он опустил глаза. Пламя свечи качнулось на его лице, отбрасывая тени от ресниц на скулы.
Камелия отодвинула стул и встала. Ножки коротко скрипнули по деревянному полу. Она взяла свой бокал с недопитым вином, обошла стол и села на место рядом с Сириусом. Она не стала садиться вплотную, оставив между ними расстояние примерно в два стула, но свет свечей теперь падал на её лицо иначе.
— В этом году мне не нужно сидеть там и слушать про родословные персидских кошек.
Её голос звучал ровно, без лишних интонаций — просто констатация факта.
Сириус повернул голову. Когда он смотрел на неё, в его темно-серых глазах что-то изменилось: в них больше не было ни колючести, ни той показной дерзости, что была днем в гостиной, не было и той осторожной наблюдательности, что проявлялась раньше в школе. Он просто смотрел на неё.
— У тебя что-то в волосах.
Камелия подняла руку и коснулась волос за правым ухом. Кончики пальцев нащупали сухой лепесток розы — он прицепился, когда они возвращались из сада, и так и не отпал. Она сняла лепесток и положила его на край скатерти. Он был таким тонким, что просвечивал насквозь, края его свернулись, а цвет выцвел до бледно-коричневого. Свет свечи падал с другой стороны, высвечивая на лепестке тончайшую сеть прожилок.
— Ты сорвала эту розу, когда мы были в саду днем. Я видел, как ты присела, чтобы поднять лепестки.
Камелия покрутила лепесток между пальцами.
— Я думала, ты не смотришь на меня.
— Я всё время смотрел на тебя.
Сказав это, он не отвел взгляда и не стал, подобно большинству чистокровных отпрысков, пытаться скрыть неловкость после слишком откровенных слов, кашляя или поправляя бокал. Он просто сидел, положив одну руку на стол, и смотрел на неё.
Камелия положила лепесток обратно на скатерть и сложила руки на коленях. Она смотрела на свои пальцы — нежно-розовые ногти были аккуратно подстрижены и слегка поблескивали. Она чувствовала, как горят уши, но из-за теплого желтого света свечей не была уверена, заметил ли это Сириус.
Она запустила руку в потайной карман мантии и достала маленькую коробочку, обтянутую темно-синим бархатом — она была меньше её ладони. Камелия положила коробочку на стол и пододвинула к нему.
— Рождественский подарок. Открывай первым.
Когда Сириус взял коробочку, его пальцы на миг коснулись её кончиков. Он опустил голову, развязывая тонкий серебряный шнурок на бархатной крышке — пришлось сделать два оборота, прежде чем узел поддался. Внутри, на бледно-сером атласе, лежали серебряные запонки. На их краях был выгравирован герб Блэков, а под щитом — крошечная надпись на рунах; буквы были вырезаны так тонко, что рассмотреть их можно было, только сильно приблизившись.
Сириус взял запонку и поднес её к свету свечи. Серебро мягко блестело, профиль собаки был отполирован заново, а линии стали мягче, чем на старых фамильных гербах. Он повернул запонку под другим углом, чтобы прочитать руны.
— Всегда свободен, — тихо произнес он, словно проверяя, не послышалось ли ему.
Затем он замолчал. Он сжал запонку в кулаке, костяшки пальцев побелели. Металл, должно быть, впился в ладонь, но он лишь опустил глаза, глядя на блики от пламени на скатерти.
— Как долго ты её гравировала?
— Не знаю. На то, чтобы набросать эскиз надписи, ушло три дня. Руны нужно было вырезать достаточно глубоко, чтобы не повредить серебряную поверхность. В школе тренировалась больше месяца.
Сириус медленно убрал запонки в карман. Когда он вынимал руку, его пальцы на мгновение задержались на краю стола.
— Не знал, что ты умеешь работать с серебром.
— Есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь.
Сириус посмотрел на неё и улыбнулся. Его улыбка была куда более открытой, чем то «ладно» днем: губы растянулись, в уголках глаз появились легкие морщинки, и всё его лицо словно согрелось от света свечей. Вспомнив что-то, он достал из другого кармана мантии продолговатый сверток в серебряной оберточной бумаге — углы были загнуты не слишком ровно, а с одной стороны бумага даже надорвалась.
— Это тебе, — он протянул сверток. — Бумагу помогал заворачивать Джеймс, у него получилось лучше.
Камелия приняла подарок. Она разворачивала его куда бережнее Сириуса, аккуратно расправляя каждый сгиб, чтобы не порвать бумагу. Внутри оказалась тонкая серебряная заколка для волос. Навершием служила камелия: пять лепестков были выкованы из тончайшего серебра, а в центре поблескивали крошечные осколки лунного камня. Она подняла её к свету, и камни заиграли нежно-голубыми бликами, словно застывший лунный свет.
— Где ты её достал? Очень красивая.
— В Хогсмиде есть лавка серебряных изделий, в переулке за Кабаньей головой. Хозяин — гоблин на пенсии, характер у него скверный. Я ходил туда трижды, прежде чем он согласился взяться за заказ. Эскиз камелии я рисовал сам, пять версий. Гоблин четыре раза ругал меня, говоря, что мои рисунки похожи на «раздавленный кочан капусты».
Камелия осторожно положила заколку обратно на серебряную бумагу. Она опустила голову, и прядь светло-золотистых волос закрыла половину лица. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила — голос звучал ещё тише, чем когда она говорила, что он не всё о ней знает.
— Ты нарисовал пять версий?
— Пять. Когда он взял пятый эскиз, посмотрел и спросил: ты правда рисовал пять версий? Я сказал «да». Он ответил: «Ладно, эта хотя бы похожа на цветок». И принялся за серебро.
Камелия взяла заколку и закрепила её в своей прическе. Руки немного дрожали, пришлось поправить дважды, прежде чем заколка встала как надо. Лунный камень блеснул у неё на виске.
Она повернула голову к нему.
— Красиво?
Сириус сидел в паре стульев от неё, повернувшись всем корпусом. Свечи горели у него за спиной, освещая одно плечо и оставляя другое в тени. Он смотрел ей в глаза, затем перевел взгляд на серебряную камелию в волосах и снова вернулся к её лицу.
— Красиво.
Между ними всё ещё оставалось расстояние в два стула, но Камелия чувствовала, как сбивается её дыхание. Она отвела взгляд от его лица и посмотрела на сухой лепесток розы на скатерти — свет свечи просвечивал сквозь свернутые края.
— Подвинь стул поближе.
Сириус помедлил. Он встал, взял свой стул, обошел угол стола и поставил его рядом с Камелией, почти вплотную к её подлокотнику. Он сел с шумом, ножка стула стукнула по полу и слегка поехала в сторону. Когда он уселся, локти их оказались на расстоянии не толще книги.
— Так достаточно близко?
Камелия не смотрела на него. Она протянула руку, взяла лепесток розы и покрутила его в пальцах.
— Достаточно.
Сириус смотрел на неё, в его темно-серых глазах затаилась улыбка. Его левая рука лежала на столе, пальцы были так близко к её правой руке, что мизинец слегка касался её мизинца. Только легкое касание кожи, без объятий, без попытки сжать руку.
Они сидели в тишине. В столовой было тихо, огонь в камине уже догорал, изредка потрескивая. Снаружи, вдалеке, доносился шум ветра в сосновом лесу — низкий, похожий на чье-то дыхание.
— Слизеринцам вряд ли понравится, что ты так сблизилась со мной, — вдруг сказал он невпопад. — Джеймс и остальные не против, но тебе, возможно, придется научиться выживать в их гостиной.
— Я три года провела в Шармбатоне, среди французских чистокровных девиц. Темы их разговоров отличались от слизеринских только одним — они постоянно обсуждали своих кошек.
Сириус повернул к ней голову, и улыбка стала шире. Он тихо рассмеялся, словно сдерживался, но не смог — в этот момент он совсем не выглядел тем, кто пытается казаться взрослым.
— Ну, значит, у тебя есть опыт.
Камелия наконец повернулась к нему. Их лица находились совсем близко, расстояние между кончиками носов — не больше ладони. Камелия в волосах блеснула в свете свечей, и голубоватый отблеск скользнул по его подбородку.
— Сириус, — позвала она.
— М?
— Ты днем в гостиной сказал, что мой французский акцент звучит манерно.
— М.
— А что ты думаешь сейчас?
Сириус смотрел на неё. Его палец, касавшийся её мизинца, шевельнулся, слегка повернулся и кончиком коснулся тыльной стороны её ладони, после чего сразу убрал руку и положил её себе на колено.
— Теперь я привык. Это как пар на оконном стекле зимой: на вид холодный, но на ощупь теплый. Это успокаивает.
Камелия отвела взгляд от его лица и посмотрела на свою руку — там, где он коснулся её, кожа всё ещё хранила ощущение тепла. Она не стала тереть это место, посидела в тишине несколько секунд, а затем встала, оставив сухой лепесток розы на скатерти. Она сделала пару шагов к лестнице, но остановилась и обернулась.
— Спокойной ночи, Сириус.
— Спокойной ночи, Лия.
Поднимаясь по лестнице, она шла медленнее обычного. Темно-зеленый ковер уходил в тень там, куда не доставал свет свечей. На втором этаже она на мгновение задержалась и оглянулась: из приоткрытой двери столовой пробивался теплый желтый свет, ложась на пол узкой полоской.
Она повернулась и пошла дальше. У двери своей комнаты она коснулась рукой серебряной заколки — лунный камень был прохладным, а металл, согретый теплом её тела, оставался чуть теплым. Она приоткрыла дверь, протиснулась внутрь и перед тем, как закрыть её, бросила взгляд в сторону коридора.
В конце коридора дверь комнаты Сириуса была закрыта, а под ней пробивалась тонкая полоска света.
Затем она закрыла дверь.
http://bllate.org/book/19591/1921708
Готово:
