Бесконечная метель, завывание ледяного ветра над мерзлой землей. Куда ни глянь — на три тысячи ли вокруг Яньду все укрыто снегом, небо и земля тонут в ослепительной белизне. Лишь кое-где, словно звездная пыль, разбросаны багрово-красные сигнальные вышки, по одной на каждые сто ли, чтобы указывать дорогу путникам. Дабы отгородиться от вечных буранов внешних земель, Яньду обнесен высоченными стенами из серо-черного камня. Они сделаны из особой глины, способной противостоять лютому холоду. Стены эти железной клеткой охватывают город.
Если пройти глубже, в самое сердце десяти городов Яньду — Имперскую столицу, — то можно увидеть единственное место, где еще можно хоть как-то различать времена года. Здесь сохранились былое великолепие и блеск минувших дней, и этот клочок прежней роскоши остается последним утешением для знати и царствующего дома.
Ночь. Несколько всадников ворвались в городские ворота, вылетели на главный тракт и криками гнали прочь прохожих. Пыль взметнулась столбом, люди шарахались и падали. Всадники были разного телосложения и вида, одеты по-походному, но с вызовом: поверх ватных халатов и меховых накидок — алые одежды, расшитые золотом.
Но больше всего поражало другое: каждый держал в руке железную цепь, и на этих цепях кони волокли железную повозку. На ее боку была вырезана девятиглазая зеленая змея, разрубленная клинком в семи цунях[1] от головы. Впереди скакал человек со штандартом, на котором были вышиты два скрещенных клинка.
Воистину — встретишь бога, убьешь бога; встретишь демона — убьешь демона.
Жители Имперской столицы давно привыкли к повадкам этой братии и не смели роптать. То была дворцовая гвардия ведомства Дуаньцзинь, служившая лично императорскому дому. В железной повозке везли преступника, которого они доставили в столицу из-за городских стен.
Это ведомство учредил еще прежний император. С тех пор минуло пятьдесят лет. Люди этого ведомства — ближние слуги государя и наследников. Чтобы пресечь любые связи и сговоры, половину состава набрали из вольных удальцов и смертников со всей страны, а другую половину с малолетства растили во дворце как мастеров боевых искусств.
Дела же, что им поручали, были крайне разнообразны, и не подчинялись они никому, кроме самого императора: разведка земель, расследование тайных дел, зачистка крамолы... Все, на что указывал государь, — все исполнялось.
Когда всадники домчались до резиденции ведомства Дуаньцзинь, во дворе уже разожгли угли. Внутри было тепло, как в третий месяц весны, и повсюду стояло подогретое вино.
Один из вновь прибывших спрыгнул с коня, потирая руки, велел отвести пленника в темницу и сразу бросился к жаровне, громко жалуясь:
— Чуть не околел, песья душа! Только в столице и почувствовал, что живой.
— Ты целыми днями в столице баклуши бьешь, а как выехал — так сразу ноешь. А я в пятнадцать лет в одной рубахе ездил за стены Яньду углем торговать, — поддел его молодой парень, разжигавший угли.
— Брехня! Твой дед в этот раз отхватил первейшую заслугу! Три сотни ли[2] гнал этого гаденыша, пока не поймал. И знаешь что? Как назло, по пути еще в буран попали. Не будь меня, никто бы целым не убрался!
Парень сложил ладони в почтительном жесте:
— Ну и силен ты, гэгэ[3]! Как же в следующий раз без тебя обойдемся?
— Катись. — Здоровяк шутливо замахнулся на него ладонью.
Кто-то вмешался в разговор:
— Эй, Акуан, ты не знаешь: в этом году на севере еще холоднее стало. Лед прорубали — так он в целый цунь толщиной, даже рыбы не видать.
— В цунь? Если так дальше пойдет, боюсь, Яньду не продержится и нескольких лет. В прошлом месяце братья с юга писали, что в этом году из посевов выжила лишь десятая часть.
При этих словах лица у всех людей ведомства Дуаньцзинь разом побледнели. Те, кто постарше, что-то припомнив, стали мрачнее тучи. Разговор оборвался. Угли потрескивали, и алые отблески холодно плясали в глазах у каждого.
Тридцать лет назад Небесная кара незаметно поползла по стране. Сначала юг выжгла засуха, и урожай погиб. Потом север сковали зимние холода и бесконечные снега. В центральных землях пересохли озера и реки, за Великой стеной пески погребли целые области. Затем бедствие разрослось: чем дальше, тем больше земель оно захватывало. Цветущая держава получила страшный удар, и за каких-то тридцать лет столицу переносили пять раз. В конце концов остались лишь десять городов Яньду, укрывшихся на возвышенности и пока не тронутых Небесной карой.
Дороги были устланы костями и некому их убрать, и ласточки больше не вьют гнезд под крышами.
Жертвоприношения и моления предкам не прекращались, но толку от этого не было. Серебро рекой уходило на помощь пострадавшим, однако год от года становилось только хуже. За стенами Яньду простиралась мертвая пустошь: кости свалены в ямы, беженцы пожирали друг друга, повсюду рыскали убийцы и грабители.
Император раз за разом оставлял земли, погубленные Небесной карой. Теперь каждый трепетал за свою жизнь, не зная, в какой день падет и сам Яньду.
Бывали и смуты, и бунты, но всех их железной рукой подавляло ведомство Дуаньцзинь. Хорошо еще, что в последние три года бедствие как будто утихло и дальше не распространялось.
Сидевший слева Акуан заговорил:
— Ладно, хватит об этом. Услышит господин Фэн — еще отвесит нам палок за подрыв боевого духа.
Бородач, что недавно балагурил с ним, запрокинул голову, сделал пару глотков вина и вдруг холодно усмехнулся:
— Мерзнуть да жариться на этой каторге — наше дело. А он знай себе в столице личиком торгует перед хозяином, и вот уже начальник над всем ведомством Дуаньцзинь. Ну не чудо ли?
— Да заткнись ты, мать твою! — Сидевший рядом поспешно зажал ему рот. — Ты в столице подолгу не бываешь, с господином Фэном дела не имел.
— А чего такого? Думаешь, там на этого бабьего красавчика злости нет? — Здоровяк, которого уже развезло от двух чаш вина, и без того кипел, а тут и вовсе оттолкнул товарища и заговорил громче прежнего. — Каждый из нас, братцы, сквозь огонь и воду прошел! А он кто? Аристократишка, прихвостень третьего принца!
Только он это сказал, как снаружи послышался торопливый топот, а за ним — свист одежд, развеваемых яростным ветром, и глухой треск черепицы.
Прошел уже целый час с тех пор, как они вернулись в резиденцию. В Яньду давно наступил комендантский час. Кто еще мог носиться по улицам?
Акуан нахмурился: в ледяном воздухе он учуял слабый запах крови.
— Эй! Сюда!
Бородач еще не протрезвел, как вдруг звук, подобный раскату грома, вонзился ему в уши, точно нож. Каждое слово слышалось до боли отчетливо, барабанные перепонки гудели, будто в голове разорвался огненный снаряд и теперь звенело со всех сторон. У него потемнело в глазах, да еще и хмель ударил, и он рухнул со стула, сбитый этим звуком, насыщенным внутренней силой.
Товарищ, только что зажимавший ему рот, едва успел его подхватить, как обе створки дверей с грохотом распахнулись, и снаружи на порог вкатилось тощее существо в лохмотьях, с посиневшим лицом. Это был тот самый преступник, которого они только что доставили, — Хуэйчунь Яолан «Лекарь, возвращающий молодость», убивший в Канчэне больше двадцати человек.
Все переменились в лице.
Этот Хуэйчунь Яолан был отменным хитрецом, вертким, как угорь. Они с огромным трудом его изловили и временно заперли в соседней темной камере, дожидаясь, когда завтра за ним придут из Далисы, Верховного суда. А сами, пользуясь передышкой, вернулись в зал выпить вина. И никто не заметил, как он умудрился сбежать прямо у них под носом.
Тот, кто всю дорогу держался невозмутимо, теперь был бледен как мертвец, по лицу градом катился пот. Словно мышь, завидевшая кошку, он кувырком, ползком, путаясь в лохмотьях, пытался с помощью своего излюбленного искусства ломания костей проскользнуть в тень.
Дзынь!
Светлая тень, ярче ночного снега, рассекла ветер. Снаружи влетело серебряное копье и пригвоздило беглеца за левую ногу. Раздался хруст костей, разорванных сухожилий, и после —истошный вопль. Красная кисть на древке еще долго дрожала.
Следом через порог шагнул человек. Он двигался стремительно, как вихрь, и никто даже не успел разглядеть тяжелого золотого узора на его парадном халате, как он уже оказался перед всеми.
Бородач поднял глаза. Вошедший стоял, заложив руки за спину. Луна в эту ночь была бледной, тьма — глубокой, но от этого кожа его казалась белее снега, а выражение лица было холоднее льда. Красотою он превосходил всех ныне живущих: в ярком — воплощенная роскошь, в легком — изысканная прелесть. Недаром грубые мужланы звали его «бабьим личиком».
Впрочем, ростом он был очень высок и сложен безупречно: широкие плечи, длинные ноги, осанка воина. И весь его облик настолько подавлял, что, когда он обвел присутствующих надменным взглядом, у тех невольно задрожали колени.
Господин Фэн из ведомства Дуаньцзинь. Фэн Жэнь, приближенный нынешнего третьего принца, два года назад назначенный командующим ведомством Дуаньцзинь. Он происходил из боковой ветви знатного хэдунского рода. Уже само появление аристократа в Дуаньцзинь было делом небывалым, а тут он еще и возглавил личную гвардию императорского дома.
Одного его взгляда хватило, чтобы стражники, не дожидаясь приказа, повскакивали и бросились уводить Хуэйчунь Яолана, прося прощения за оплошность. Наконечник копья ушел в землю на пять цуней, и его никак не могли вытащить из тела: пришлось волочить, оставляя кровавый след.
Фэн Жэнь не двинулся с места. Он перевел взгляд на бородача, у которого хмель наполовину выветрился от испуга:
— Ты Юань Чун, вернувшийся с южной границы для доклада?
Юань Чуна поддерживали под руки двое сослуживцев. В ушах у него все еще звенело, но даже после того, как начальник услышал его речи за спиной, он упрямо вскинул подбородок:
— Это я.
Фэн Жэнь прищурился, подойдя ближе, окинул его взглядом с головы до ног и спокойно произнес:
— Юань Чун, в прошлом году ты был отправлен на юг ловить беглого преступника. Вернулся в четвертом месяце этого года: дорога заняла три месяца. Наградные за поимку выдаются только после доклада в столице. Ты всегда любил вино и мясо, сорил деньгами, целый год провел в делах вне столицы, а жалованье наверняка спускал до последней монеты каждый месяц. Однако я вижу у тебя на поясе след от румян. Ему не больше двух недель, запах — поддельная сливовая помада. Вещь чрезвычайно дорогая, продается только в Яньду. Значит, на обратном пути ты пил вино в столичном цветочном доме, и не в каком-нибудь, а в знаменитом. А уж там выпивка стоит немалых денег.
Едва он договорил, Юань Чун вывернул полу халата и впрямь увидел на алой ткани темно-красный след, похожий на пятно от воды. Он только вернулся в ведомство Дуаньцзинь и еще не докладывался. Фэн Жэнь сегодня был во дворце, а вернувшись, видел его впервые — и все же описал все в точности. Лицо Юань Чуна заливалось то краской, то бледностью. Не помня себя, он выпалил:
— Ты... ты следил за мной?!
В ярости он вдруг бросился на Фэн Жэня с кулаками. Все в ужасе кинулись удерживать его.
Но в мгновение ока Фэн Жэнь уже перехватил запястье Юань Чуна, крутанул и вывернул. Раздался омерзительный хруст суставов, Юань Чун взвыл от боли, а в следующий миг мир перевернулся, и он оказался распластан на земле.
Фэн Жэнь повел запястьем, вскинул глаза, и ледяная волна разлилась по залу. Стражники Дуаньцзинь, только что хотевшие вмешаться, вдруг дружно отступили на шаг, заложили руки за спину и, задрав головы, хором гаркнули:
— Фэн-дажэнь[4] наказал справедливо!
— Присвоил казенное серебро, положенное за поручение; в управлении сеет смуту, порочит императорский дом. Хотя и отличился в поимке важного преступника, без наказания не оставить. После доклада — увести и всыпать двадцать палок.
— Слушаемся, дажэнь.
Он махнул рукой, широким шагом миновал собравшихся и направился в главный зал. Лишь когда двери закрылись, он знаком подозвал Акуана.
— Акуан, передай Гунсунь Пину, чтобы собрал лучших бойцов ведомства. Кроме того, распорядись подготовить припасы на двадцать человек. Через три дня выступаем.
Похоже, предстоит дорога, и господин отправится лично. Видно, император повелел нечто важное. Акуан удивленно спросил:
— Дажэнь, а что за дело?
Фэн Жэнь стоял к нему спиной, и тьма поглощала его силуэт. О чем он думал — неведомо. Через мгновение он обернулся. Взгляд его был тяжелым, и он холодно оборонил:
— Не задавай лишних вопросов.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Цунь (寸) — китайская мера длины, примерно 3,33 см.
[2] Ли (里) — китайская мера длины, примерно 500 метров.
[3] Гэгэ (哥哥) — старший братец; уважительное или шутливо-почтительное обращение к старшему товарищу.
[4] Дажэнь (大人) — господин; почтительное обращение к высокопоставленному лицу.
http://bllate.org/book/20160/2038820
