Готовый перевод I Worried Myself Sick Saving My Villainous Shizun! / Я весь извелся, спасая наставника-злодея! 😵‍💫: Глава 12. Самая долгая дорога в жизни шибо.

Путь Тайцин некогда был основным в секте меча Чжэнцин, но, когда патриарх основал секту Юньсяо, из него сохранили лишь путь Чжэнъи. Почему — уже никто не помнил.

От давно заброшенного учения Лу Чоу ни с того ни с сего потребовал, чтобы его перенял именно Ин Суйюй, и в нежном возрасте заставил его отречься от мирской суеты. Рядом с тремя шисюнами, следовавшими пути Чжэнъи, это выглядело откровенной травлей. Эту ненужную настойчивость и беспричинную жестокость замечали даже Лу Чанцзянь и двое других.

Столкнувшись с такой несправедливостью, юный Ин Суйюй бунтовал: бросал меч, отказывался от еды, не надевал даосское облачение... Но детское упрямство не могло одолеть взрослую непреклонность. Под неизменной твердостью того, кто был ему «и шифу, и отцом», он разбился в кровь.

Лу Чанцзянь уже забыл, сколько длилась та «холодная война». Помнил лишь, что в конце концов всегда стойкий Ин Суйюй отступил: надел даосское облачение, поднял меч и с мстительной строгостью принялся соблюдать все уставы и запреты.

Но это был лишь внешний покой.

Коренное противоречие, задавленное властной отцовской рукой и односторонними уступками, со взрослением младшего поколения неизбежно должно было прорваться наружу, и куда яростнее...

Лу Чанцзянь не знал, как оценивать собственного отца. Лу Чоу носил имя героя, но хорошим наставником или хорошим отцом его назвать было нельзя. Он был суров, своеволен, деспотичен. В детстве четверым его ученикам достаточно было чуть чем-то его прогневить, и их ждало наказание или брань. Но с другой стороны, он в одиночку вырастил их и дал им все, что нужно, чтобы утвердиться в мире совершенствования.

Лу Чанцзянь не взялся бы судить и о мыслях Ин Суйюя. Мысли шиди были слишком глубоки и запутанны. Даже будучи шисюном, он никогда не мог их постичь. Особенно после того, как тот вернулся в секту.

Холодный ветер прошел по колокольчикам на карнизах, всколыхнул полы одежды Лу Чанцзяня и принес зябкость поздней осени.

— Отец тоже человек. И ему случалось ошибаться.

А иные ошибочные решения вовсе не обязательно исполнять всю жизнь.

Под покровом ночи Ин Суйюй уголком губ усмехнулся:

— Хорошо, что шифу умер. Иначе да-шисюну за одни эти слова досталась бы изрядная трепка.

Кто-то сказал «хорошо, что умер» о кончине собственного отца, а Лу Чанцзянь не только не рассердился, но и подхватил:

— Будь он жив, я бы не посмел.

Лу Чоу, когда бил, не смотрел, родной ли это сын. Нет, вернее сказать, родному сыну доставалось еще сильнее.

Общие горестные воспоминания сплотили шисюна и шиди. Они переглянулись и оба рассмеялись над «непочтительностью» друг друга.

Тяжелая атмосфера развеялась без следа. Лу Чанцзянь вздохнул:

— Как быстро летит время. Вчера ты еще был ростом с меч, а сегодня уже и Цзюцюй готов покинуть обучение. Когда ученик завершает обучение, он может брать собственных учеников. Ученики растут, берут новых — и, глядишь, нам пора в землю.

Пусть совершенствование ищет долголетия, чем дольше живешь, тем яснее понимаешь: так называемое «бессмертие» не так уж и важно. Сто лет или десять тысяч — для вселенной всего лишь конь, промелькнувший в щели. Чем больше видишь небо, землю и живых существ, тем острее чувствуешь: ты сам — что горчичное зерно, что бабочка-однодневка. Имей ты хоть три тысячи лет — все одно мгновение.

Ин Суйюй не подхватил его печальных размышлений о бренности всего сущего:

— О том, что будет тогда, поговорим тогда. А сейчас есть одно важное дело, о котором я должен сказать шисюну.

— Какое?⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Боюсь, шиди не сможет угостить шисюна чаем. Потому что во дворе Исун нет подходящей чайной утвари. — Заметив разочарование на лице Лу Чанцзяня, Ин Суйюй продолжил: — «Байхао» раскрывается и держит аромат только в селадоне. У шиди, правда, был один набор, но я вспомнил, что еще с год назад его разбил. Давай в этот раз обойдемся! Как подготовлю утварь, снова позову шисюна на чай.

Лу Чанцзянь уже собрался сказать, что у него как раз есть набор, но, вспомнив предостережение Гу Цзюэюня, прикусил язык:

— Тогда, шиди, отсыпь мне немного чаю, я заварю дома.

Хоть так не зря сходил.

Наигранное «сожаление» на лице Ин Суйюя застыло. Он плотно сжал губы и умолк.

Лу Чанцзянь попытался исправить положение:

— Все равно у тебя нет чайной утвари.

Помогло плохо: лицо Ин Суйюя стало еще мрачнее.

Атмосфера застыла.

— Хорошо! Пусть шисюн пришлет ученика с посудой за чаем.

Ин Суйюй согласился с «улыбкой, до которой не дошло веселье», и, как и следовало ожидать, продолжил:

— Только этот чай нежный: боится ветра и влаги. Хранить его нужно в фарфоре, лучше всего — в ажурном селадоне. Если у шисюна нет подходящей чайницы, пусть пока оставит чай у меня. Придешь попить в любое время: все равно что забрал.

Согласился, но не до конца.

Как назло, Лу Чанцзянь вспомнил, что у него как раз есть ажурная чайница «Синие облака и белый журавль» цвета зелени тысячи пиков. Опасаясь, что Ин Суйюй передумает, он поспешно сказал:

— По рукам! Я потом сразу отправлю Цанъюаня к тебе за чаем!

...

Уладив дела в саду духовных зверей, Хэ Юньли, растирая затекшую шею, вернулся во двор Исун.

Ин Суйюй, вернувшийся задолго до него, еще не спал. Умывшись и переодевшись в даосское облачение цвета сюаньцин^[1], он сидел на полу перед низким столиком и читал. Влажные после мытья волосы были небрежно схвачены за спиной, широкие полы одежды растекались у ног. В воздухе плыл легкий свежий аромат — особый травяной бальзам, гордость Юньсяо, который нигде не продавался.

— Шифу сегодня не отдыхает?

— Да не к спеху.

Хэ Юньли зевнул и уселся, скрестив ноги, напротив столика:

— Все улажено. Четверо малышей очень бойкие, и аппетит у них отменный. Боюсь, Цуйхуа не сможет их всех выкормить, так что придется подыскать им кормилицу.

Ин Суйюй негромко угукнул, показывая, что слушает.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— И вот что странно. Из одного помета, а Шуфэнь уродилась куда красивей своих братьев: копытца мягонькие, носик розовый и упругий, хвостик колечками, да еще черно-белый окрас — прелесть!

Тон его в конце фразы против воли пополз вверх, и для слушателя каждое слово с начала до конца превратилось в «обожаю».

Ин Суйюй обронил:

— Понравилась — можешь забрать и растить дома.

Хэ Юньли опешил, застигнутый врасплох, и в глазах его мелькнула неловкость. Он выпрямился и с серьезным видом возразил:

— Не нужно. Духовных зверей и следует держать в саду духовных зверей. Я уже не в том возрасте, что сяо-шиди, зачем мне питомец?

На неискренность ученика Ин Суйюй ничего не сказал и лишь перевел разговор:

— Как поступили с вредителем?

— Простили ради того, что он отец Шуфэнь. Вот только да-шибо слишком быстро успел среагировать: теперь им с Цуйхуа супругами не быть.

Пускай он это и говорил с сожалением, на лице Хэ Юньли не было и тени печали. Если «дочку» подрыл хряк, на какое доброе лицо мог рассчитывать «старый отец»? Не будь Шуфэнь, Лоснящийся-Румяный-Поросенок-На-Угольках-Для-Жаркого номер три и впрямь стал бы настоящим поросенком на угольках.

Ин Суйюй посмотрел на него:

— И все?

Дело вроде бы было улажено, но перед глазами все еще стояли полные влаги от тревоги глаза ученика. Если разобраться до корня, тот приписанный ученик по имени Лу Сяофу в лучшем случае нес половину вины.

— А что еще? — Хэ Юньли не подумал о Лу Сяофу.

Лу Сяофу и правда проявил халатность, но, во-первых, не нарочно; во-вторых, когда с Цуйхуа случилась беда, он, ухаживавший за ней повседневно, тревожился не меньше Хэ Юньли. Одной этой передряги ему хватит, чтобы на всю жизнь запомнить. Зачем же еще и наказывать?

Взгляд ученика был ясен и чист, до того, что мирская суета, отражавшаяся в этих глазах, казалась в них чересчур мутной.

Поняв, что Хэ Юньли не уловил его мысли, Ин Суйюй отступил:

— Ничего.

Он перевернул страницу книги и, взяв со стола суп из снежной груши с кристаллическим сахаром, отпил глоток. Как отшельник, Ин Суйюй не вкушал мясного, и говяжьи фрикадельки остались нетронутыми.

— Сань-шибо готовил. Вкусно?

Хэ Юньли было любопытно, каков суп на вкус, но сейчас он чувствовал лишь сонливость и аппетита не имел, поэтому собирался оставить суп на завтра. На коробе с едой был талисман-формация, сохранявшая блюда свежими, так что испортиться они не могли.

— Слишком много кристаллического сахара, да и остыло. Вкус посредственный.

У Ин Суйюя был «золотой язык»: придира из придир. Заслужить его чистую похвалу было непросто. Будь здесь Гу Цзюэюнь, он непременно унес бы чашку и фыркнул, что такому рту только пилюли грызть. Но здесь была его ученица… то есть ученик Хэ Юньли. Хэ Юньли протянул руку и потрогал чашку с супом.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Короб сохранял тепло, а вот сама чаша — нет. Должно быть, простояла на столе слишком долго и правда остыла.

— Я разогрею.

— Не трудись, мне довольно.

Ин Суйюй отодвинул чашку и взял чай, чтобы прополоскать рот. Он был придирчив, но не слишком усерден.

Хэ Юньли остановил уже начатое движение и снова облокотился на столик. Сквозь ореол свечного огня он смотрел на другой его край.

Пламя свечи освещало лицо Ин Суйюя; резкая линия его профиля ложилась на лицо тенью, и в ясных глазах клубился сумрак. Эта внешность была слишком обманчива: она заставляла то и дело забывать, что под ее легкой беспечностью сокрыты сотни лет.

— Устал, так иди отдыхай. — донесся негромкий совет.

Хэ Юньли покачал головой:

— Дицзы не устал.

Но, едва договорив, зевнул и поспешил сменить тему:

— Что шифу читает?

— Искусство разделения тела.

— А?

Хэ Юньли расслышал не слишком четко: «искусство... тела»?

— О чем оно?

— О том, как выплавить еще одного сяо А-ли^[2], — ответил небрежно Ин Суйюй.

Сяо А-ли?

Выплавить?

Хэ Юньли мгновенно проснулся и рывком выпрямился:

— Нельзя!

Нельзя его выплавлять!

Ин Суйюй повернул голову.

Хэ Юньли украдкой глянул на обложку свитка в его руках:⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Одного достаточно!

Он запаниковал, боясь, что шифу и впрямь ни с того ни с сего возьмет да и поставит на нем опыт.

Ин Суйюй, сдерживая улыбку:

— Нужен еще один.

— А можно не надо?

В ответ на жалобную просьбу ученика он принял задумчивый вид. Хэ Юньли ухватился за момент и предложил замену:

— Может, шифу возьмет нового ученика?

Ин Суйюй спрятал улыбку:

— Раз ученик не хочет, пока не будем.

С этими словами он закрыл книгу и взял другую.

Только тогда Хэ Юньли успокоился и снова прилег у края столика.

Когда напряжение спало, дремота вернулась. Пламя свечи колыхалось, в ушах звучал прерывистый шелест страниц… и вскоре он смежил веки.

Сколько он так проспал, он не понял. В полудреме он услышал, что пришел Мэн Цанъюань.

— Шишу. Чай.

Хэ Юньли приподнял отяжелевшую от сна голову и уже собрался идти за чаем, как по его руке скользнул край чьей-то одежды.

Ин Суйюй:

— Идем за мной.

Чего это шифу так заторопился?

Обернувшись, Хэ Юньли увидел, что оба уже перешли во внутренние покои. Он тряхнул головой, стряхнул сон и последовал за ними.

В парчовой шкатулке, где хранился «Байхао», изначально стояли четыре фарфоровые чайницы — в каждой ровно цзинь чая. Ин Суйюй вынул одну, пересыпал чай в чайницу, принесенную Мэн Цанъюанем, затем запечатал ее и поставил... в собственный чайный шкаф.

В собственный чайный шкаф?

Оба присутствующих опешили.

Опустевшая родная чайница вместе с тремя оставшимися была вручена Мэн Цанъюаню.

— Одну отдай твоему шифу, остальные две отнеси во дворы эр-шишу и сань-шишу. И еще передай от шишу благодарность твоему шифу за чайницу — скажи, она мне очень понравилась. Вот и все, ступай.

Распоряжение было точно таким же, как то, что он ранее дал Хэ Юньли, — но теперь у него волшебным образом прибавилась изящной работы чайница для чая из жуйской керамики с узором «Синие облака и белый журавль» и превосходной кистевой росписью.

Выиграет кто-то или нет, а Ин Суйюй в убытке не оставался никогда.

[1] Сюаньцин (玄青) — «сокровенная лазурь», глубокий темно-синий, почти черный с синевой цвет.

[2] Сяо А-ли (小阿栎) — «маленький А-ли»; ласковое прозвище, образованное от последнего иероглифа имени Хэ Юньли (栎, «ли»).

http://bllate.org/book/21304/2372206