Шэнь Си и представить не мог, что старшего брата постигнет та же участь, что и его самого. Оглядев толпу вокруг, он тихонько подался вперед, попутно выискивая какое-нибудь подходящее оружие и лихорадочно соображая, как вызволить старшего брата. Он прекрасно понимал: какими бы выдающимися боевыми навыками он ни обладал, пусть даже мог сражаться один против десятка или сотни, ему не под силу противостоять тысячам и тем более соткам тысяч. Стоило ему только обнажить оружие, как он неминуемо погибнет на месте, но другого выбора у него не было.
Гу Минчжан лениво приподнял веки и крикнул на городскую стену:
— Шэнь Вэй, своего младшего сына ты выгнал из дома, дочь — это вода, выплеснутая за порог, так что этот-то уж наверняка твой любимый сын? Не забывай, что одного ты уже сгубил, неужели хочешь уморить и этого?
Плененный Шэнь Гуань сурово выругался:
— Гу Минчжан, подлый ты негодяй! Если бы не твоя поддельная императорская воля, разве попался бы я на твою удочку и не угодил в ловушку?!
— Я подделал императорскую волю? Ха-ха-ха, смешно! С чего бы мне, Гу, мараться подделкой приказов? — зловеще усмехнулся Гу Минчжан. — Старший молодой господин, если уж говорить начистоту, по воле самого Сына Небесного вас всех должны были казнить на месте. Это я проявил милосердие и оставил вам лазейку для выживания. Если сумеешь уговорить своего тятеньку выйти из города и сдаться, я не только сохраню тебе жизнь, но и пожалую богатство и знатность на всю оставшуюся жизнь.
Старший брат молча выслушал его, а затем вдруг тихо улыбнулся:
— Когда перед глазами лежат путь жизни и путь смерти, любой человек сделает выбор. Раз так, доставь меня к подножию стены, иначе как я, находясь так далеко, смогу убедить отца?
Гу Минчжан приподнял брови, странно усмехнулся и махнул рукой:
— Уведите его туда.
С десяток воинов привели старшего брата к самому берегу рва. Шэнь Гуань долго смотрел снизу вверх, после чего негромко окликнул:
— Атя, твои цыпки на руках прошли?
Шэнь Вэй никак не ожидал от сына подобного вопроса и лишь спустя долгое время с трудом выдавил:
— Зажили.
Шэнь Гуань кивнул и улыбнулся:
— Тогда я спокоен. В день, когда я покидал город, сын забыл передать тебе заготовленную мазь. Всю дорогу я переживал об этом, но хорошо, что твои руки уже зажили.
У Шэнь Вэя защипало в глазах:
— Гуань-эр…
Шэнь Гуань с улыбкой смотрел на отца:
— Атя, твой сын по глупости попался на уловку Гу Минчжана. Мало того что я сам угодил в плен, так еще и подвел всех доблестных военачальников в армии. Теперь мне остается только искупить вину собственной смертью. Если я до сих пор цеплялся за жалкую жизнь, то вовсе не из трусости — просто тело и волосы дарованы нам родителями, и перед смертью я должен был отблагодарить отца за заботу и воспитание.
С этими словами он рухнул на колени и трижды громко ударился лбом о землю. В тот же миг он вскочил на ноги, оттолкнул державших его по бокам конвоиров и с яростным криком бросился на Гу Минчжана. Ни сам Гу Минчжан, ни его люди такого не ожидали. Охрана, бросившись защищать своего господина, в полном беспорядке с мечами наперевес ринулась навстречу старшему брату.
Конь Гу Минчжана испугался, взвился на дыбы и чуть не сбросил седока. Укачанный до тошноты Гу Минчжан ухватился всеми четырьмя конечностями за гриву и отчаянно завопил:
— Живым взять! Не поддавайтесь на уловку!
Однако не успел он договорить, как несколько длинных мечей одновременно пронзили тело старшего брата. Кровавые брызги распустились дивными цветами, и старший брат, словно рухнувшая гора, тяжело оземь пал с безмятежной улыбкой на устах.
— Гуань-эр! Гуань-эр! — Шэнь Вэй, потеряв над собой всякий контроль, бросился к зубцам стены и, глядя на еще не остывшее тело под горою, раз за разом испускал истошные вопли, а глаза его чуть не лопались от гнева и боли.
Шэнь Си же прятался в толпе, прижав руку ко рту и в кровь вгрызаясь в костяшки пальцев, заставляя себя молчать и не издавать ни звука.
Ярость Гу Минчжана достигла предела:
— Хорошо, прекрасно! Раз Армия семьи Шэнь так жаждет смерти, отправляйтесь на тот свет! — Он указал рукой на ряды повозок с арестантами, доверху набитых воинами клана Шэнь. — Перебить их! Всех до единого! Шэнь Вэй, ты ведь так любишь своих солдат, как собственных детей? Вот и смотри во все глаза, до чего же жалкой будет смерть твоих сыновей! Пока ты не сдашься, я буду продолжать убивать. Буду резать их одного за другим, пока они не перемрут все до последнего!
Шэнь Вэй заскрежетал зубами так, что заложило уши:
— Гу Минчжан! Ты истребляешь невинных, калечишь верных слуг отечества, вырезаешь безоружных воинов Великого Чжоу! Не боишься ли ты покрыть свое имя позором на вечные времена?!
Гу Минчжан залился хохотом, откинувшись назад:
— Позором на вечные времена? Еще неизвестно, кто из нас начнет смердеть первым! Когда все здешние перемрут, кто вообще узнает, что я тут творил? Я, Гу Минчжан, очистил императорский двор от мятежников и разбойников — я величайший герой, чье имя по праву прославится в веках! Спустя тысячелетия кто вспомнит, что ты вообще за человек, этот Шэнь Вэй?
Отряды солдат с длинными пиками в руках двинулись вперед, плотным кольцом окружая одну из повозок, и со всех четырех сторон принялись беспорядочно наносить колющие удары внутрь. Находившимся в телеге воинам некуда было скрыться, их пронзили бесчисленные лезвия, и они один за другим рухнули в лужи крови. Люди в остальных повозках молча наблюдали за происходящим — без слез и рыданий, без униженных молений о пощаде. Железный стержень Армии семьи Шэнь не сломился, и даже перед лицом близкой смерти они не склонили голов.
Под Нинчэном царило гробовое молчание, даже хвастливые звуки рогов и военных барабанов на время смолкли. Неизвестно из какой повозки донесся тихий, затянутый вполголоса напев:
— В доспехах тяжелых, с мечом за спиной, в поход за тобой, путь далек и крутой…
Тут же к нему присоединились и другие голоса:
— Едины в вражде, разделим смертный час, в поход за тобой, не ослабнет наказ…
Постепенно вся Нинчэна запела в унисон:
— На земли Яньрани, изгнать чужаков, в поход за тобой, без страха воков…
Вскоре даже многие солдаты Гу Минчжана начали бессознательно подпевать. Песня становилась всё громче, всё более скорбной и величавой, неся в себе бездонную чашу унижения и обиды, взмывая прямо к небесям и сотрясая саму землю.
Гу Минчжан взревел:
— Запрещаю петь! Заткнуться, всем прекратить пение! Убить! Убить! Перебейте всех до единого ублюдков, что смеют не повиноваться приказам главного командующего, никого в живых не оставлять!
Вол за волной воины благородно принимали смерть, долго не желая закрывать остекленевшие глаза. Гу Минчжан самодовольно орал:
— Шэнь Вэй, выходи же скорее на смерть! Перебив эту свору, я примусь за твоих солдат в городе, а когда кончатся они — вырежу всех горожан! Раз не желаешь сдаваться, я устрою здесь бойню!
Шэнь Си наконец незаметно, словно тень, проскользнул к повозкам с пленниками. Глаза его пылали огнем, и уже невозможно было разобрать, слезы это или кровь. Эти воины вместе с ним маршировали на плацу, плечом к плечу сражались с врагом, он знал имя каждого, все их привычки и родные места, и все они так тепло звали его Пятым… Но теперь эти молодые жизни одна за другой трагически обрывались…
В тот самый момент, когда Шэнь Си собрался броситься в бой, кто-то сзади неожиданно зажал ему рот и нос, втаскивая обратно в толпу, и шепнул на ухо:
— Молодой господин Шэнь, умоляю, не совершайте опрометчивых поступков.
Шэнь Си вздрогнул. Голос показался ему смутно знакомым, да и враждебности в нем не чувствовалось. Он опустил кинжал и чуть скосил глаза, разглядывая незнакомца. Позади стоял тот самый чиновник с квадратным лицом. Тот тихо проговорил ему на ухо:
— Вы с ума сошли, молодой господин! Из уважения к человеческим качествам старого генерала Шэня я рискнул помочь вам бежать. Вы были уже в шаге от спасения, зачем же вернулись? Поступая так, вы предаете не только мое доброе намерение, но и всю ту тяжелую заботу, с которой старый генерал оберегал вас!
Шэнь Си уже собирался ответить, как со стены донесся хриплый голос отца:
— Остановись, Гу Минчжан!
Гу Минчжан взмахнул рукой, и безжалостная бойня наконец временно прекратилась.
— Гу Минчжан, раз тебе нужна жизнь старика… забирай ее… — Шэнь Вэй в одно мгновение постарел на десяток лет и выглядел землистым лицом словно смертельно больной старик. — Ты осаждал город уже столько дней, а я все не вступал в бой вовсе не из страха перед тобой. Но стоило мне выйти за стены и обнажить оружие, как погибли бы лишь сыны Великого Чжоу. Ради чего я, Шэнь Вэй, десятками лет сражался на полях сражений? Разве не ради защиты родного дома и этих простых людей?!
Шэнь Си вмиг уловил скрытый смысл отцовских слов и попытался вырваться, чтобы помешать ему, но человек с квадратным лицом намертво зажал ему рот и скрутил по рукам и ногам:
— Молодой господин, старый генерал уже потерял двух сыновей, неужели вы хотите заставить его своими глазами увидеть смерть еще одного ребенка?
Шэнь Вэй к этому моменту уже окончательно опустил руки. Стоявший под стенами Гу Минчжан вовсе не умел воевать, и если бы Шэнь Вэй приложил все силы, возможно, ему и удалось бы прорвать кольцо. Но что толку вырываться? Бежать повсюду с клеймом изменника и предателя? Куда ни кинь взгляд — вся земля принадлежит императору, разве можно скрыться от его гнева? Он воззрился в небеса и горько вздохнул:
— Все вы, стоящие под стенами! Если в ваших грудях еще теплится искра совести, я молю: пусть однажды миру станет известна моя участь. Пусть простолюдины и тот император, восседающий в высоких чертогах, узнают, как Армия семьи Шэнь проливала кровь на полях сражений и как пала жертвой злобных клеветников! Нам с сыновьями не жалко расстаться с жизнями, но горько за столько верных братьев, что следовали за нами повсюду. Они пали не от вражьего меча, а бесславно сгинули под ножами собственных соотечественников!
Гу Минчжан лишь презрительно усмехнулся:
— Шэнь Вэй, перед самой смертью, а все туда же — речи толкаешь высокопарные. Мы — подданные Великого Чжоу, а ты — государственный изменник, как их вообще можно ставить на одну доску? Всякий имеет право предать мечу мятежников и разбойников!
Шэнь Вэй вдруг расхохотался:
— Гу Минчжан, ты языком плетешь интриги и морочишь голову императору. Пусть тебе удастся красоваться какое-то время, но едва ли удастся торжествовать вечно! Небеса рано или поздно восстановят справедливость. Сегодня эту мою голову на плечах я временно оставляю тебе на хранение, но в назначенный час на Желтых Источниках я обязательно дождусь тебя, чтобы свести счеты!
Закончив говорить, он издал дикий рев и решительно полоснул мечом по собственной шее. Мелькнула вспышка стали, и голова вместе с ярко-алой ослепительной кровью взлетела на несколько футов вверх.
В тот миг, когда отрубленная голова коснулась земли, десятки тысяч людей в Нинчэне и на стенах разразились горькими рыданиями.
Шэнь Си стоял неподвижно, словно у него вырвали душу. Лицо его окаменело: он не мог ни плакать, ни шевелиться, и даже дышать стало невероятно трудно.
Отец перерезал себе горло, и на его шее зиял огромный, с чашу размером разрез. Старший брат был заколот, а на его теле чернели бесчисленные кровавые месива зияющих ран. Кровь струилась ручьями, извиваясь змеями по груди и позвоночнику, сползая вниз по городской стене, перебираясь через ров, заполненный брошенными телами, и капля за каплей цеплялась за Шэнь Си, оплетала его, рвала на части, пытаясь заживо проглотить и разорвать вовнутри.
Крови становилось все больше, она заполняла собой весь мир, превращаясь в багровый прилив, который поднимался все выше, скрывая шею Шэнь Си, его подбородок, макушку, пока наконец не поглотила его с головой. Шэнь Си легко коснулся раны от стрелы на груди, и этот страшный кровавый разгром города, эта гибель всего его рода вонзились в его грудь острым клинком на вечные времена.
Его отец и братья — живые, настоящие люди — были стерты с лица земли, сожжены, сметены одним взмахом руки, обращены в прах и песок, не оставив после себя ни единого следа.
Разве ты не величайший император на свете? Разве ты не повелитель, чья власть освящена Небесами? Три поколения полководцев, защищавших холодные, убогие рубежи приграничья, прославлявших державу в битвах, проливавших кровь и прошедших через девять кругов ада, — неужели все они не стоили клочка бумаги с письменами и пары ничтожных клеветнических наговоров?
Закатный Нинчэн погружался в дымку… То был вовсе не вечерний туман, а несмываемый смог из запаха крови. Ветер вихрем кружил над зубцами стен, испуская заунывный, полный боли стон…
Песни скорби зовут к слезам, вглядываясь вдаль, ждешь возвращения домой. Шэнь Си поднял голову, и всё, что он мог видеть, — это окрашенный кровью закат на западном небосводе. Там, между небом и землей, рухнул огромный город.
Глава 25. Оброненные взглядом горы и пожухлая трава на пути домой
Кроваво-красное заходящее солнце висело над пепельно-серыми стрелковыми башнями, казалось, оно готово сорваться вниз в любой момент. Под ногами хлюпала сырая земля, густо пропитанная тяжелым смрадом крови и лошадиной мочи, от которой едва не выворачивало наизнанку.
Словно после только что отбушевавшей дикой бури, весь мир погрузился в неестественную тишину. После долгого, мертвящего затишья воеводские ворота Нинчэна медленно отворились. Охваченные горечью и гневом воины выходили строем, выполняя последний приказ своего командующего — они один за другим складывали оружие и поднимали руки в знак капитуляции. Мучительные дни неволи подошли к концу, однако долгожданная свобода вовсе не принесла им желанной радости.
Воочию увидев ужасную смерть отца и сына Шэнь, каждый испытывал невыносимую тоску и боль, а слезы лились из глаз нескончаемым потоком. Все они были военными, а военный, даже умирая, должен погибать на поле брани, отдав все силы служению родине и сложив голову за государство. И все же в душе каждого затаился безмолвный вопрос: за верность казнят — так стоит ли вообще быть верным?
Во все времена в исторических анналах хватало оклеветанных и преданных мучеников: Мэн Тянь, принявший яд; Чжоу Яфань, уморивший себя голодом; Пэн Юэ, разрубленный на куски; Юэ Фэй, закончивший жизнь на плахе… Старый генерал Шэнь предпочел умереть, храня долг чести, не посрамив заветов предков и оправдав доверие прежнего государя; силы его были таковы, что он вполне мог поднять мятеж, но в мыслях его не было и тени измены. Зайцы еще живы, а верную собаку уже варят в котле — разве это справедливо, когда заслуги забыты, а грань между верностью и предательством стерта без следа?
Шэнь Чжи, третий молодой господин из семьи Шэнь, так и не появился среди сдавшихся. Боясь, что тот переоденется простолюдином и ускользнет, Гу Минчжан немедленно приказал снова перекрыть все четверо ворот города, разослав людей с приказом обыскивать каждый дом: живым ли найти или мертвым, а за малейшее сопротивление рубить на месте.
Наступил первый месяц весны шестого года правления Сюаньчжэн. В эту весну не было ни ранней сливы в дымке ивы, ни буйства пурпура и багрянца, ни новорожденных ласточек, ни желтых пушистых пчел — лишь пронизывающий до костей холод, безысходность, раздирающая сердце бойня и смерть. Новые призраки тоскуют, старые горько плачут, и жалобное всхлипывание не смолкает ни на миг.
Говорят, со смертью человека гаснет лампа. За те неполные полтора десятка лет, что Шэнь Си провел на этом свете, те немногие светильники, что освещали и согревали его путь, погасли одновременно. Это была самая холодная весна в его жизни. Потеряв рассудок, с затуманенным взором, дрожа всем телом от пронизывающего холода, он кое-как брел вперед.
Земля под ногами казалась топким болотом, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Бушующее пламя гнева сжигало его внутренности, поднимаясь прямо к макушке, и в голове осталась лишь одна-единственная мысль — убить Гу Минчжана!
Куда ни брось взгляд, все вокруг было окрашено в жуткий кроваво-красный цвет. Тот человек, что восседал на высоком коне с заносчивым видом — это Гу Минчжан! Тот палач, окруженный толпой подпевал, что самодовольно улыбался — это Гу Минчжан! Убить его! Убить его! Убить его!
Вокруг кишели солдаты в доспехах и с оружием наперевес, стоило сделать хоть малейшее движение, как в него полетели бы стрелы, а голова с плеч долой. Но Шэнь Си словно ничего не видел и даже не пытался смотреть. Он уже разучился мыслить как нормальный человек, позволяя человеку с квадратным лицом волочить себя сзади, и все равно бежал вперед, не оглядываясь.
— Где мой нож?.. Где мой нож?.. — бормотал про себя Шэнь Си, пока спустя долгое время до него не дошло, что нож он с самого начала сжимал в руке.
Не имея другого выхода, мужчина с квадратным лицом взмыл в воздух и отвесил Шэнь Си тяжелый удар ребром ладони в шею. Шэнь Си обмяк и рухнул на землю. В навалившемся полумраке ему показалось, что темное небо накренилось, солнце, луна и звезды сорвались с мест и полетели вниз, а налетевший ураган поднял тучи пыли, вслед за чем настала бесконечная, бездонная тьма.
Очнувшись, Шэнь Си обнаружил, что лежит поперек спины покачивающейся на ходу лошади. Это был крупный, сильный гнедой жеребец, который тяжело выдувал ноздрями горячий воздух с каждым шагом. Сумерки сгущались, в тихом глубоком лесу человек с квадратным лицом вел в поводу двух лошадей по узкой заброшенной тропинке. Шэнь Си не видел его лица, различая лишь темный силуэт со спины.
Глядя со спины коня по сторонам, можно было заметить несколько мелких деревушек, раскинувшихся меж горных складок. Из вьющихся струйками дыма над крышами то тут, то там пробивались редкие огоньки, мерцавшие словно светлячки над темной гладью воды.
В ту же секунду Шэнь Си с невыносимой болью вспомнил старый родительский дом. Это был трехчастный дворик из серого кирпича с раскидистым, крепким старым вязом у ворот. Кора дерева была испещрена трещинами, напоминая обугленные чешуйки, а ветви раскинулись шатром, образуя гигантскую крону… Каждый вечер, когда из кухни начинал доноситься густой аромат готовящейся еды, маленький Шэнь Си, едва доросший до возраста мальчишки с распущенными волосами, ковылял к выходу, усаживался на ступеньках и, подперев щеки руками, терпеливо ждал. Вскоре после этого отец и старшие братья неизменно появлялись на конях в самом конце улицы.
Отец, возвращаясь с учений, завидев Шэнь Си, неизменно подхватывал младшего сына на руки, подбрасывая высоко к небу, а опуская обратно, принимался тереться о его щеки колючей щетиной. Ему нравилось выражать таким неуклюжим и грубым способом отцовскую любовь, глубины которой он порой и сам не осознавал.
Однако Шэнь Си вовсе не приходил в восторг — он вечно извивался, отмахиваясь, и норовил ухватить отца за шлем. Шэнь Жун изготавливался из железа, на нем были выбиты фигуры небесных воинов Люйцзя, а на макушке гордо реял пучок алых кистей. Отец ворчал:
— Баловство! Это тебе не игрушки для малышни!
Но не выдерживая уговоров младшенького, неизменно опускал его на землю, водружал шлем прямо ему на макушку и шел умываться и пить чай.
Шэнь был по меньшей мере в несколько раз больше головы Шэнь Си, болтался из стороны в сторону, закрывая глаза и нос и оставляя открытым лишь рот, чтобы дышать. Внутри шлем накопил немало пыли и кожного жира, от него разило тяжелым потом, на ощупь он был холодным и скользким, но для маленького Шэнь Си он казался величественнее короны самого императора. Вообразив себя великим полководцем, командующим тысячами воинов, он оседлал бамбуковую палку и принялся носиться по двору с криками: В атаку! Руби!
В такие минуты старшие братья любили подразнить его какой-нибудь шуткой: то запустят камешком в зад, то улучат момент и ухватят за пенис в штанишках с разрезом. И когда он, надувшись, приподнимал шлем, намереваясь призвать их к ответу, братья лишь весело смеялись и делали вид, что не замечают его. Он бежал к третьему брату, а тот хитро, по-лисьи улыбался и кивком указывал на старшего. Шэнь Си поворачивался к старшему брату, а тот с суровым видом покашливал и косил глазом на второго. Второй брат никогда не оправдывался — он просто молча стирал грязь с кончика носа Шэнь Си и снимал с его плеча прилипший листочек…
Картины из воспоминаний, словно свитки, брошенные в бушующее пламя, медленно сгорали дотла, превращаясь в пепел, пока не исчезли окончательно. Шэнь Си смахнул влагу с глаз, но влага тут же заполнила их снова, размывая очертания предметов. Как же сильно он хотел, чтобы дневной кошмар оказался лишь сном — достаточно потереть глаза, потянуться, перевернуться на другой бок, и все вернется к прежней счастливой жизни… Тогда отец строго наставлял его, старший брат терпеливо учил, второй брат проявлял бесконечную заботу, а третий вечно придумывал каверзные шутки после каждой его серьезной промашки… Теперь же не осталось ничего…
Жестокая реальность тяжелой горой навалилась на его плечи, лишая возможности вдохнуть. Если подумать, еще несколько дней назад он был так счастлив и беззаботен, купаясь в лучах успеха, а всего за несколько дней рухнул с небес прямо в бездонную пропасть. Какой из него молодой генерал Шэнь, какой герой-юнец — он мог позволить себе горделивые капризы лишь потому, что за спиной стояли отец и братья, чья бескорыстная любовь и баловство служили ему главной опорой в этом мире.
И все же людские судьбы текут рекой, и перед лицом рока человек неизменно остается лишь песчинкой в море. Какими бы храсбреками, бесстрашными и непокоренных ни были одиночки, им не избежать жалкой участи быть унесенными потоком судьбы.
— Проснулся? — услышав движение, человек с квадратным лицом обернулся и остановился.
Шэнь Си торопливо смахнул слезы рукавом и отвернулся, не желая показывать кому-либо свою слабость.
Мужчина с квадратным лицом молча подождал, пока Шэнь Си немного успокоится, и участливо посоветовал:
— Молодой господин Шэнь, мертвых не вернуть, прошу вас, умерьте скорбь. У склона холма есть родник, сходите умойтесь.
Шэнь Си послушно умылся холодной водой, от которой его рассудок мгновенно прояснился. Преодолевая укол совести, он выдавил из себя слабую улыбку:
— Благодаря вашей многократной помощи я до сих пор не спросил вашего почтенного имени, какое же это упущение.
Мужчина с квадратным лицом сложил руки на груди:
— По неразумению я служил под началом Гу Минчжана, совершая дела против совести — помогая губить верных людей и потворствуя злодеям, за что мне до сих пор стыдно перед предками. Имя свое называть мне стыдно, но в семье я старший среди живущих шестой, если молодой господин не побрезгует, зовите меня просто шестым братом.
— Шестой брат, винить себя тебе не в чем, ты ведь тоже выполнял приказы по воле долга, — Шэнь Си ответил на поклон, глубоко вздохнул и тихо спросил: — Не знаешь ли ты, что стало с моим третьим братом…
http://bllate.org/book/21936/2279036
Готово:
