Ланхуа прикусила губу, вложив в этот рывок последние силы. Чистый и звонкий детский плач внезапно разорвал тишину снежной ночи — такой пронзительный, что у всех отлегло от сердца.
— Родила! Маленький господин! И мать, и ребенок здоровы!
Повитуха, прижимающая к груди сверток в алых пеленках, восторженно отдернула полог и опустилась на колено в галерее, докладывая о радостной вести. Хунли, дежуривший у дверей, всем телом качнулся вперед. Несколько дней изнуряющей тревоги и бешеные вспышки гнева испарились в одно мгновение. Он огромными шагами бросился внутрь, даже не заметив, как полы парадного хаоса метли синеватый снег.
Цинъин, опустившаяся на каменные плиты, застыла на месте, слушая эту благую весть. Снег и ледяной ветер пронизывали ее насквозь, сковывая тело, пока служанки не подошли и тихонько не помогли ей подняться, опираясь на холодную землю.
На постели лежала бледная Ланхуа. Хунли быстрыми шагами подошел к кровати, сначала протянул руку и нежно пригладил ее растрепавшиеся виски. Кончики его пальцев коснулись ее лба, покрытого холодным потом:
— Ты так настрадалась, Ланхуа.
Лишь после этого он повернул голову, чтобы взглянуть на крошечного младенца. Ребенок лежал с закрытыми глазами, его брови и ресницы были расслаблены, а переносица — высокой и прямой.
Хунли с трепетом взял малыша на руки, боясь даже вздохнуть посильнее, словно держал величайшее сокровище во всем мире. Это был его Юнлянь, вернувшийся к нему словно чудом.
Первенец, рожденный от Ланхуа, ребенок, о котором он молил небеса две жизни подряд.
Весть, отправленная с гонца на быстрой лошади, умчалась во дворец. Юнчжэн, уже давно прикованный к постели болезнью, услышав о рождении старшего внука, собрал последние силы и отдал императорский указ, лично даровав мальчику имя Юнлянь. Во всем княжеском дворце Бао-вана раздали щедрые награды.
Госпожа Фуча держала на руках маленького Юнляня и не могла сдержать счастливой улыбки. Вновь и вновь она заглядывала в пеленку, чувствуя, как тяжелый камень наконец свалился с ее сердца.
Пока Ланхуа отдыхала в постели, восстанавливая силы, Хунли отложил многие государственные дела и целыми днями дежурил в Главном дворе: то заглядывал в колыбель к Юнляню, то ухаживал за Ланхуа.
Не успела радость в резиденции улечься, как спустя всего полмесяца из двора Су Люйюнь пришла весть о скорых родах.
Ее беременность с самого начала протекала спокойно, а опытная пожилая матушка, присланная Ланхуа, заботилась о ней со всем усердием, так что роды прошли на редкость гладко. Не прошло и часа, как на свет появился еще один мальчик.
Узнав, что мать и ребенок здоровы, Хунли искренне обрадовался и нарек малыша Юнчжаном.
Всего за месяц княжеский дворец пополнился двумя наследниками, и весь Пекин заговорил о невероятном благополучии князя Бао.
Однако это двойное торжество не могло длиться вечно.
С наступлением зимы из дворца стали приходить всё более мрачные вести. Здоровье императора Юнчжэна окончательно пошатнулось. Он слег, не мог ни есть, ни пить, и даже императорские лекари разводили руками, поддерживая в нем жизнь лишь с помощью отвара женьшеня.
Все государственные дела полностью перешли в ведение Хунли. Дворец Янсинь со всех сторон был взят под усиленную охрану, чиновники гражданских и военных ведомств охватила тревога, а воздух над Пекином стал тяжелым и удушливым.
Каждый день задолго до рассвета Хунли уезжал во дворец нести дозор у постели больного отца и часто не возвращался по нескольку ночей. Даже когда он возвращался домой, брови его были сдвинуты, а лицо излучало смертельную усталость. Стоя у ложа Юнчжэна и глядя на увядающее с лицом отца, он отчетливо понимал: час смены власти близится.
Радостная атмосфера в княжеском дворе тихо сошла на нет, обитатели каждого из дворов вели себя всё осмотрительнее и осторожнее.
В Главном дворе Ланхуа баюкала на руках маленького Юнляня, сидя на теплой кушетке и наблюдая, как Юнхуан дежурит у колыбели, тихонько забавляя младшего брата. Госпожа Фуча управлялась с ее бытом, содержав всё в идеальном порядке.
Ланхуа легонько похлопывала по спинке прижатого к груди Юнляня, а ее взгляд оставался спокойным и сосредоточенным.
Она знала: мир и покой в княжеском дворе — лишь временное явление.
После восшествия Хунли на престол им предстояло ступить за те красные стены дворца, где настоящие бури только начинались.
Глава 56. Фуча Ланхуа: Наведение порядка (часть 14)
Хунли уже семь дней провел во дворце у постели больного отца, не возвращаясь семь ночей подряд.
Каждый день Ли Юй присылал лишь обрывочные вести с гонцами: теперь лекари были бессильны, и жизнь поддерживали лишь тысячелетним женьшенем; каждое новое слово звучало тяжелее предыдущего.
Облаченная в простое темно-зеленое платье из шелка с золотым узором из переплетенных ветвей лотоса, с единственной серебряной заколкой с позолотой и синей эмалью в волосах, Ланхуа чинно восседала на главном месте в Главном дворе.
Она поручила госпоже Фуча заботу о Юнхуане и Цзинсэ, кормилица укачивала в боковом покопе еще пеленального Юнляня, а перед самой Ланхуа лежала хозяйственная книга дворца. Она отдала распоряжение:
— В нынешние времена обитатели каждого двора обязаны вести себя тише воды, ниже травы. Запрещено тайком обсуждать дворцовые дела, запрещено без нужды ходить друг к другу в гости и тем более пускать слухи, сеющие панику.
— Князь держит на своих плечах скорбь по усопшему государю и тяготы восшествия на престол, а мы в тылу ни в коем случае не должны терять голову и заставлять его отвлекаться.
Гао Сиюэ добровольно вызвалась помогать в управлении мелкими делами. Под твердой рукой Ланхуа во всем дворце, несмотря на мрачную атмосферу, царил строгий порядок, и не было ни малейшего намека на хаос.
Ближе к полуночи резкий стук копыт разорвал ночную тишину Пекина. Ли Юй, покрытый инеем и снегом, с ледяными комьями и грязью на сапогах, ввалился на крыльцо Главного двора и рухнул на колени прямо перед каменными плитами, издав глухой стук. Его голос срывался на плач:
— Император… Император в час хай отправился в путь дракона!
Едва эти слова прозвучали, поместье погрузилось в мертвую тишину.
Мгновение спустя откуда-то раздались приглушенные всхлипывания. Поднимаясь, Ланхуа плавно задела подолом подножие кровати, ее движения оставались выверенными и невозмутимыми. Пройдя в центр теплого кабинета, она обвела холодным взглядом собравшихся:
— Император-отец скончался, и вся Поднебесная скорбит вместе с нами. Передайте мой приказ: всем в резиденции немедленно облачиться в траурные одежды, затворить ворота в знак скорби, а в передней парадной зала устроить погребальный зал.
Она на мгновение замолчала, вспомнив про Цинъин и Баоро, и ее тон стал более суровым:
— Особое касаемо хозяйок каждого двора: во время траура запрещено суетиться, сплетничать и нарушать заведенный порядок, все ждут указов из дворца. Если кто-то осмелится нарушить правила резиденции и запятнать честь князя, я этого никому не прощу.
Присутствующие поспешно опустили головы и хором подтвердили приказ.
Люди, охваченные было паникой, успокоились от слов Ланхуа, дружно поклонились и разошлись по своим дворам заниматься делами.
Три дня спустя над Запретным городом разнеслись оглушительные звуки погребальной музыки, удары барабанов и звон колоколов: князь Бао Хунли взошел на престол в Зале Высшей Гармонии, сменив девиз правления на Цяньлун, объявил широкую амнистию по всей Поднебесной и сам лично соблюдал двадцатисемидневный траур по почившему императору.
На второй день после восшествия нового императора на престол, с первыми лучами рассвета, ярко-желтый императорский указ из Запретного города был доставлен министром церемоний лично в княжеский дворец.
Свита императорского посланника двигалась величественной колонной, с обеих сторон шествовали гвардейцы в красных перьях, а сам чиновник в алых одеждах бережно держал в руках свиток.
Домочадцы выстроились по рангам времен прежней резиденции: Ланхуа опустилась на колени на первом месте, за ней — Гао Сиюэ, а далее Цзинь Юйянь, Су Люйюнь, Чэнь Ваньинь, Хуан Циин, Баоро и Цинъин.
— Воля Неба такова: император жалует указ. Главная супруга из клана Фуча — кроткая, добродетельная, скромная и послушная, годами помогала в резиденции, прекрасно справлялась с внутренним порядком и неизменно соблюдала долг. Ныне Мы восходим на престол и жалуем ей титул Императрицы, повелевая занять дворец Чанчунь по истечении благоприятного срока. Исполняйте!
Ланхуа опустилась на колени, прижавшись лбом к земле, и обеими руками вознесла вверх ярко-желтый шелковый указ, расшитый драконами, фениксами и благоприятными облаками.
Встав и выразив благодарность, она встала у ступеней возвышения и наблюдала, как посланник разворачивает второй свиток, оглашая указы о пожаловании титулов остальным обитательницам гарема.
— Наложнице второго ранга Гао из рода Сиюэ пожаловать титул благородной супруги Хуэй с проживанием во дворце Сяньфу. Наложнице Су из рода Люйюнь, родившей третьего императорского сына Юнчжана и имеющей заслуги перед императорским родом, пожаловать титул наложницы Чунь с проживанием во дворце Чжунцуй.
Услышав о даровании титулов, Гао Сиюэ и Су Люйюнь поспешно опустились на колени для принятия указа.
— Наложнице Цзинь из рода Юйянь пожаловать титул благородной госпожи Цзя с проживанием во дворце Цийсян. Наложнице Хуан из рода Циин пожаловать титул благородной госпожи И с проживанием во вспомогательном павильоне дворца Сюсюй. Наложнице Чэнь из рода Ваньинь пожаловать титул скромной госпожи Вань с проживанием во вспомогательном павильоне дворце Чжунцуй.
Среди всех наложниц осталась лишь Цинъин, чей титул в списках так и не прозвучал. Взгляды окружающих устремились на нее, и во многих читалось злорадное торжество.
Цинъин упрямо вытянула шею, словно этот исход был ей заранее известен.
— Цинъин из клана Уланара, пожаловать титул скромной дамы с проживанием во вспомогательном павильоне дворца Яньси. Служанке Баоро, пожаловать титул благородной госпожи с проживанием во вспомогательном павильоне дворца Яньси. Исполняйте!
Один и тот же дворец, но Баоро ставили выше, а Цинъин — ниже. Бывшие добрые подруги: теперь служанка оказалась выше госпожи, и им предстояло жить под одной крышей, сталкиваясь каждый день.
Этот шаг Хунли был совершен явно намеренно, неся в себе изрядную долю злой иронии и наказания.
Цинъин не верила своим ушам: она перевела взгляд с посланника на стоявшую у ступеней Ланхуа. Она — законная дочь из клана Уланара, княжна, лично пожалованная Хунли в наложницы, а теперь ее заставили уступить по рангу какой-то бывшей служанке.
Ее юношеская любовь всё же потеряла свое достоинство. Этот поступок Хунли означал лишь одно: он хотел, чтобы она склонила перед ним голову.
Цинъин опустилась на колени, а ее голос звучал сухо, как у дряхлой старухи:
— Эта служанка… принимает указ и благодарит за милость. Да здравствует император, десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч лет!
Стоявшая в стороне Цзинь Юйянь со смесью насмешки наблюдала за растерянностью Цинъин, а уголки ее губ тронула улыбка. Обычно такая отстраненная и безмятежная Цинъин — неужели она не смогла сдержаться, узнав, что ее собственная служанка получила ранг выше?
Баоро же никогда в жизни не думала, что из простой служанки поднимется до благородной госпожи. Стоя на коленях и принимая указ, она украдкой бросила взгляд на Цинъин. Заметив ее поблекшее лицо, девочка тут же испуганно опустила глаза.
Когда зачтение указов завершилось, свита посланника поднялась и откланялась.
Взгляд Ланхуа неторопливо скользнул по присутствующим и в конце концов остановился на Цинъин. Голос императрицы звучал ровно и мирно:
— Сегодняшнее пожалование титулов — милость императора и ваш собственный долг. Отныне мы входим во дворец, и в Запретном городе правила будут куда строже, чем в бывшей резиденции.
Все дружно поклонились в знак согласия. Когда Ланхуа покинула передний двор, напускная строгость вокруг немного спала, сменившись темными течениями скрытых помыслов.
Вернувшись в свои покои, Цинъин застыла на кровати. Слеза скатилась по ее щеке, и она попыталась вытереть ее рукой, но нечаянно задела глаз длинным металлическим накладным ногтем. От резкой боли она скорчила гримасу, а затем ее лицо снова приняло прежнее скорбное выражение.
Она тупо смотрела в окно, крепко обхватив колени руками.
Юношеская привязанность, ради которой она поставила на кон всю жизнь, всё-таки канула в лету безвозвратно.
А Жо ломала голову над тем, как утешить госпожу, в то время как Ли Синь, глядя на лицо Цинъин, едва сдерживала усмешку. На ее лице, однако, играла притворная печаль, и она поддакивала А Жо, тоже пытаясь ее успокоить.
Вернувшись в сад Грушевых цветов, Баоро места себе не находила от волнения. Ее ранг оказался выше, чем у Цинъин, и от этого ей было не по себе. Едва переступив порог, она приготовила скромный подарок, собираясь нанести визит в комнаты Цинъин, но служанки преградили ей путь, заявив, что госпожа Цинъин хворает и никого не принимает.
Глава 57. Фуча Ланхуа: Наведение порядка (часть 15)
В день, когда гроб с телом покойного императора был перенесен во дворец Цяньцин, новый государь в одеждах из грубой мешковины лично сопровождал погребальную процессию в город.
Едва завершилась церемония восшествия на престол, Хунли издал указ о возведении в ранг вдовствующей императрицы благородной супруги Нюхуру из бывшей резиденции и переезде ее во дворец Шоукан.
С наступлением ночи Хунли сменил траурные одежды и ступил в боковой покой дворца Куньнин. Ланхуа как раз помогала кормилице ухаживать за спеленатым Юнлянем. Заметив его, она поспешно поднялась навстречу.
За дни изнурительных хлопот с похоронами и вступлением на престол на лице Хунли залегла тень неисчерпаемой усталости, смешанной со скрытым недоумением, мучившим его уже много дней.
Отослав слуг, он взял Ланхуа за руку и тихо произнес:
— Я с детства воспитывался во дворе императрицы Нюхуру, мы утро за утром приветствовали друг друга, и мать с сыном были неразлучны. Она — моя родная мать по крови, почему же в последнее время в Пекине ходят такие странные слухи, будто я — приемный сын матушки?
Сердце Ланхуа слегка дрогнуло, но она протянула руку и аккуратно разгладила складку на его подоле, подумав про себя: «А всё потому, что это параллельный мир продолжения истории о Чжэнь Хуань».
Подняв взгляд на Хунли, она произнесла:
— Вы — сын матушки императрицы, выращенный ее заботами, ваше положение определено раз и навсегда, а родословные узы и законы клана безупречны. Теперь, когда династия только зарождается, император правит Поднебесной через сыновнюю почтительность, а почитание вдовствующей императрицы как матери всей Поднебесной — это основа стабильности государства. Те слухи — пустые сплетни, о которых императору не стоит беспокоиться и тем более копаться в прошлом, покрытом пылью.
Услышав это, Цяньлун разгладил сведенные было брови. Он вырос у колен благородной супруги Си, и в том, что они были близки как мать и сын, не было никаких сомнений. Хотя нынешняя вдовствующая императрица сильно отличалась от матери из его воспоминаний, пока она не лезла во властные дела, он, разумеется, обеспечит ей спокойную старость.
— В конце концов, ты всегда мыслишь шире, — Хунли крепче сжал ее руку, и в его голосе прозвучало тепло. — Имея тебя здесь, в центре гарема, управляющей дворцом ради меня, я могу спокойно заниматься государственными делами и трауром. Только ты ведь совсем недавно родила, не перетруждайся, Юнлянь по-прежнему нуждается в твоей заботе.
Супруги перекинулись еще несколькими фразами насчет деталей траурных обрядов, после чего Цяньлун поспешно вернулся в дворец Цяньцин, больше не заикнувшись ни о чем из старого.
Весь двор был окутан белыми траурными одеждами, с краев крыш свисали белые полотна, а слуги носили грубое холщовое платье.
Ланхуа, облаченная в траурное одеяние императрицы, уже три дня подряд возглавляла обитательниц гарема в траурном зале бокового крыла дворца Цяньцин.
Гао Сиюэ в траурном платье благородной супруги стояла рядом с Ланхуа, строго соблюдая приличия и помогая присматривать за благородными госпожами и дамами из других дворов.
Тем временем Цинъин вспомнила о своей тетке во дворце Цзинжэнь. Ей постоянно казалось, что нужно отыскать случай вернуть себе лицо перед вдовствующей императрицей и выпросить у Хунли указ об освобождении тетки, совершенно забыв, что во время государственного траура больше всего запрещалось выставлять себя напоказ и проявлять излишнюю хитрость.
Вдовствующая императрица днями напролет дежурила у гроба, тяжело переживая утрату и отказываясь от еды.
Внутреннее ведомство не посмело проявить небрежность: получив одобрение Ланхуа, она распорядилась, чтобы каждая из наложниц приготовила по собственному блюду или супу, надеясь уговорить матушку сделать хотя бы пару глотков.
Все помнили о правилах траура, поэтому готовили легкие каши и вегетарианские супы — исключительно легкую и простую пищу, не решаясь добавлять туда ни капли мясного жира.
Но Цинъин сочла, что вдовствующая императрица истощена от горя и нуждается в укрепляющих средствах. Она велела сварить на медленном огне куриный бульон с добавлением выдержанного окорока. Бульон получился густым, молочно-белым и наваристым, а аромат поднимался паром из серебряного филигранного ковшика.
В третьем часу пополудни все с подносами собрались в теплых покоях дворца Шоукан. Вдовствующая императрица полулежала на кушетке, покрытой белым шелком, ее виски поседели. Завидев входящих, она лишь слегка приподняла руку.
Дамы по очереди подходили с подношениями, произнося почтительные речи и угождая ей во всем.
Вдовствующая императрица едва одолела полпиалы пустой каши и махнула рукой, велев всем удалиться.
Дошла очередь до Цинъин. Держа в руках обжигающий серебряный ковшик, она быстрыми шагами шагнула вперед. Длинные серебряные накладные ногти мешали ей удержать тяжелый сосуд, но она всё же протянула его прямо к ложу императрицы:
— Матушка-императрица, я лично приготовила для вас куриный бульон с ветчиной, чтобы укрепить здоровье. Прошу вас, сделайте хоть пару глотков.
Плотный мясной аромат ударил в нос, смешивая соленоватую сытность окорока и насыщенность куриного мяса, что казалось диким и неуместным в этой холодной комнате.
Вдовствующая императрица и без того была раздражена из-за траура; она тут же нахмурилась и холодно произнесла:
— Во время траура я не вкушаю мясного. Раз ты состоишь в гареме, неужели не знаешь даже этих элементарных правил? Убрать!
Но Цинъин будто не слышала упрека императрицы. Пальцы, сжимавшие ручку ковшика, горели от жара, но она не выпускала посуду, лишь подалась ближе, так что горячий пар едва не коснулся лица вдовствующей императрицы.
Ее пальцы в накладных ногтях напряглись:
— Матушка, этот бульон варился больше двух часов, мясо разварилось, а окорок придает ему солоноватый, но не жирный вкус, это восстановит ваши силы. Вы столько дней постились и скорбели у гроба, нельзя же подрывать здоровье, выпейте хоть ложечку.
Она наступала шаг за шагом, ковшик почти касался одежд вдовствующей императрицы, а длинные серебряные пластины едва не задели ее запястье.
Императрица, сдерживавшая раздражение, в этот момент вышла из себя и взмахом руки смахнула чайную чашку с низкого столика. Фарфоровая чашка со звоном разбилась о кирпичный пол, разлетевшись на осколки.
— Дерзко! — гневно выкрикнула вдовствующая императрица, отчего все присутствующие в павильоне разом рухнули на колени. — Забыла о правилах траура, принесла ко мне нечистую мясную похлебку, да еще смеешь настаивать, когда я сказала «нет»! Есть ли у тебя хоть капля уважения к дворцовым правилам и ко мне, вдовствующей императрице?!
От этого окрика Цинъин вздрогнула, чуть не выронив ковшик. Горячий бульон брызнул на пальцы, обжигая кожу и заставляя ее побледнеть, но она застыла на месте, в растерянности глядя на вдовствующую императрицу широко раскрытыми глазами.
— Уланара ведет себя легкомысленно, не знает приличий, упряма и своевольна, совершенно не выполняя долг наложницы! — вдовствующая императрица указала на нее холодным, жестким тоном. — Принимая во внимание твое прошлое в прежней резиденции, я избавлю тебя от сурового наказания: немедленно отправить обратно в резиденцию, посадить под домашний арест для раскаяния, и без моего с императором указа не смей и на шаг приближаться к Запретному городу!
Едва эти слова прозвучали, Цинъин словно молнией поразило. Ковшик в ее руках со звоном упал на пол, бульон растеклась по швам каменной кладки, а мясной аромат смешался с горячим паром в теплом покое, делая сцену еще более жалкой.
Ланхуа шагнула вперед, ее голос звучал твердо и почтительно:
— Прошу вдовствующую императрицу сменить гнев на милость, поберегите свое драгоценное здоровье. Скромная дама Уланара потеряла бдительность по недомыслию и не ведает приличий. Раз уж она наказана, я немедленно распоряжусь отправить ее обратно в резиденцию и усилить за ней надзор.
Она повернулась к стоявшей неподалеку страже, и тон ее не допускал возражений:
— Проведите скромную даму Уланара обратно в княжеский дворец, никого не пускайте к ней без разрешения.
Гвардейцы откликнулись и, полуподдерживая потерявшую рассудок Цинъин, увели ее прочь.
Суматоха в покоях Шоукан стигла едва ли не мгновенно под твердым руководством Ланхуа, и лицо вдовствующей императрицы постепенно разгладилось.
Закончив со всеми делами, Ланхуа вывела остальных из дворца Шоукан.
В тот же вечер, когда траурный дозор прервался на перерыв, Ланхуа огласила указ: всем наложницам гарема согласно рангам надлежало заселиться в предназначенные им дворцы.
Они собрали свои вещи и направились к своим палатам. Двойные красные стены сменяли друг друга, глазурованная черепица отливала холодным блеском в сумерках, а окна дворцов один за другим наполнялись светом, знаменуя собой то, что устройство внутреннего двора новой династии окончательно вступило в силу.
Глава 58. Фуча Ланхуа: Наведение порядка (часть 16)
По истечении двадцати семи дней траура все бывшие обитательницы резиденции согласно пожалованным рангам въехали во дворец.
В ту же пору у благородной госпожи И из дворца Сюсюй обнаружилась беременность — чуть больше месяца, но плод держался крепко.
Это была первая радостная новость в гареме с тех пор, как Хунли взошел на престол. Ланхуа немедленно отправила главного лекаря Императорской больницы лично проверить пульс в Сюсюй и отобрала четырех опытных матушек, выслуживших свой срок при родах, чтобы те дежурили у покоев госпожи И.
Хунли осыпал ее бесчисленными редкими лекарствами и деликатесами, пообещав благородной госпоже И, что после родов возвысит ее до ранга наложницы и позволит самой воспитывать ребенка.
Подарки от каждого из дворцов рекой текли в дворец Сюсюй. Однако это всеобщее оживление не имело ни малейшего отношения к Цинъин, застрявшей в бывшей резиденции.
С тех пор как она устроила конфуз с подношением супа во дворце Шоукан, по приказу вдовствующей императрицы ее усадили под домашний арест в прежнем княжеском дворе Бао-вана без права въезда во дворец.
Что же до свергнутой императрицы из рода Уланара, запертой во дворце Цзинжэнь, то даже с приходом к власти нового императора она так и не дождалась вестей о своем освобождении.
Дворцовые ворота были заперты уже много лет, стены поросли сухим виноградом, а убранство комнат покрылось толстым слоем пыли. За И Сю ухаживали лишь два старых евнуха да пожилая матушка.
Покойный император при жизни отдал суровый приказ: до самой смерти им с И Сю не суждено больше увидеться, а при дворе запрещалось произносить даже полсловечка о свергнутой императрице. Новый государь после восшествия на престол лишь выделял ей средства на содержание по заведенному порядку.
Сидя в холодном зале, И Сю слушала тихий доклад своей верной матушки о положении Цинъин. Начиная с того, что Цинъин пожаловали лишь статус скромной дамы и посадили под домашний замок в резиденции без права въезда в столицу, и заканчивая беременностью благородной госпожи И, приковавшей к себе взгляды шести дворцов, пока сама Цинъин была забыта в дальнем углу — каждое слово резало сердце, словно нож.
Всю свою жизнь она боролась за место императрицы, всю жизнь берегла честь клана Уланара, а в итоге скатилась до участи низвергнутой правительницы, которой не суждено даже увидеть живого или мертвого бывшего мужа, и растерявшая все былое величие своего рода.
Теперь ее единственной надеждой оставалось то, что племянница Цинъин закрепится в гареме и вернет былую славу роду Уланара. Но теперь из-за нее самой Цинъин даже не могла перешагнуть порог дворца, будучи жестоко прижата вдовствующей императрицей, без малейшего шанса на спасение.
— Нюхуру… — И Сю медленно открыла глаза, и на дне их плескались неутолимая злоба и изнурительная усталость. — Она ненавидела меня всю жизнь. Пока я жива, она никогда не примет Цинъин и не позволит роду Уланара подняться.
Старая матушка вздохнула и тихо уговорила:
— Госпожа, не думайте об этом. Настанет день, и госпожа Цинъин пробьется наверх.
— Пробьется? — И Сю горько усмехнулась, и в ее смехе звучало отчаяние. — Пока я жива, ей не пробиться. Только когда я умру и все старые счеты будут сведены, у нее появится шанс на выживание.
В ее глазах блеснула решимость. Она боролась всю жизнь и проиграла подчистую. Теперь единственное, что она могла сделать ради клана Уланара и ради Цинъин — это собственной смертью выкупить для нее дорогу в Запретный дворец.
http://bllate.org/book/21976/2283876
Сказали спасибо 0 читателей