Температура тела.
После смерти человека его температура начинает постепенно падать. В ледяном погребе этот процесс идет еще быстрее. Если бы к моменту обнаружения тело оставалось теплым, значит, умереть он никак не мог прошлым вечером…
Джорджиана перелистнула последнюю страницу, захлопнула книгу и лишь тогда глубоко вздохнула.
Она подняла голову и заметила, что за окном солнечный свет уже окрасился в золотистые тона — в те самые, которые бывают перед закатом. Ее шея слегка затекла, а плечи онемели; она даже не представляла, сколько просидела так, погруженная в чтение.
В этот момент взгляд ее упал на столик рядом.
Чай и легкая закуска, принесенные Энн: чашка чая и несколько маленьких пековий.
Чай остыл до предела.
Она протянула руку и коснулась чашки — холодная, ни малейшего намека на тепло.
Джорджиана невольно улыбнулась.
В ту же секунду дверь кабинета внезапно распахнулась.
Фицвильям Дарси быстрым шагом вошел внутрь, и на его лице отчетливо читалась тревога. Заметив сидевшую у окна Джорджиану, он резко замер, и выражение его лица разом смягчилось.
— Джорджиана! — он подбежал к ней. — Ты здесь… Я искал тебя уже довольно долго.
Джорджиана удивленно посмотрела на него:
— Искал меня?
— Слуги сказали, что после обеда ты была в кабинете, и я пришел сюда, — Дарси опустился на стул напротив. — Но ты все не выходила к ужину, и я подумал…
Он не договорил.
Джорджиана на мгновение растерялась.
Ужин?
Она взглянула в окно — небо и вправду уже успело стемнеть.
— Я… — она смущенно опустила голову. — Читала книгу и потеряла счет времени.
Взгляд Дарси упал на книгу в ее руках.
— Что за книга такая, раз от нее оторваться невозможно?
Джорджиана протянула ему роман.
— Ее прислали из лондонского особняка, — произнесла она. — Детектив. Написано… написано просто великолепно.
Дарси взял книгу и бросил взгляд на обложку.
«Сборник детективных расследований Фрэнсис Уолстоун. Том первый».
Автор: Томасон.
Детектив.
Он слегка нахмурился.
— Детектив? — Дарси открыл первую страницу и бегло просмотрел несколько строк. — Из тех… готических? С кровавыми ужасами?
Джорджиана покачала головой.
— Нет, — ответила она. — Совсем не то. Почитай сам.
Дарси взглянул на нее, больше ничего не говоря, опустил голову и принялся читать.
Он стоял.
Прямо у окна, держа книгу в руках и переворачивая страницу за страницей.
Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, Энн зашла, чтобы зажечь свечи, и бесшумно удалилась. Джорджиана сидела на диване и наблюдала за ним.
Он ни разу не поднял головы.
Она видела, как его брови слегка сдвинулись — но не от недовольства, а от глубокой задумчивости. Она видела, как его взгляд скользил по строчкам вслед за буквами, то и дело замирая, словно над чем-то размышляя, а затем двигаясь дальше.
Она вспомнила, как сама выглядела, когда только начала читать эту книгу.
Точь-в-точь.
Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем Дарси наконец дошел до последней страницы.
Он закрыл книгу и замер на месте на несколько секунд.
Затем он поднял голову и встретился взглядом с Джорджианой.
На его лице застыло странное выражение — словно он немного смущался, а заодно забавлялся собственным увлечением.
— Я… — начал он хрипловатым голосом. — Я ведь стоя дочитал всю книгу до конца.
Джорджиана не удержалась от смеха.
— Я тоже, — призналась она. — Села здесь после обеда и читала, пока совсем не стемнело. Чай даже остыл.
Дарси опустил глаза на книгу в своей руке, а затем перевел взгляд на другую, точно такую же, лежащую на столике.
— Она двухтомная?
— Угу. Первый том, два дела.
Дарси положил книгу обратно на столик и сел напротив нее.
— Ты была права, — сказал он. — Это не та кровавая и мрачная готика. Эта… эта история совсем другая.
Джорджиана кивнула.
— Тот случай, где преступника разоблачили по отпечаткам пальцев, — заговорила она, — и второй — с температурой тела. Почему мне самой никогда не приходило в голову, что людей можно ловить вот так?
Дарси на мгновение умолк.
— Потому что никому и не приходило, — ответил он. — Этот автор… Томасон. Ему пришло.
Он сделал короткую паузу и добавил:
— Когда я читал, то все время думал: окажись я на месте того сыщика, как бы я поступил? Я бы изучал показания, мотивы, проверял, у кого была возможность. Но я бы ни за что не стал смотреть, стерта ли пыль на перилах лестницы, и не подумал бы проверять, остыло тело или еще теплое.
Он покачал головой.
— Этот автор умнее большинства сыщиков.
Джорджиана смотрела на него.
Она уже очень давно не видела, чтобы брат так разговаривал. После смерти отца он был вечно занят, измотан и молчалив, а если и заводил разговор, то лишь для того, чтобы обсудить дела или распорядиться по хозяйству, и у него совсем не оставалось времени сидеть и просто болтать с ней, как прежде.
Но сейчас он сидел здесь и обсуждал с ней книгу.
Детективный роман.
И ей вдруг показалось, что эта книга — вовсе не просто книга.
— Брат, — произвела она.
— Мм?
— Эту книгу… можно мне дочитать? Я еще не бралась за второй том.
Дарси улыбнулся.
— Разумеется, — он поднялся на ноги. — Как дочитаешь, дай мне знать. Я тоже хочу прочесть второй том.
Уже у самой двери он обернулся.
— Джорджиана, — позвал он.
— Да?
— В следующий раз, когда соберешься почитать, — сказал он с легкой улыбкой в уголки рта, — не забывай попросить Энн подогреть чай.
Дверь закрылась.
Джорджиана осталась сидеть у окна, глядя на уже прочитанную книгу.
Темно-синяя обложка, тисненные серебром буквы.
Фрэнсис Уолстоун.
Она не знала, кто автор этой книги, как он выглядит и где живет.
Но она знала одно: этим вечером книга вытащила ее из мрачного и тоскливого уныния.
За окном запел соловей.
Она взяла в руки еще не открытый второй том и перевернула первую страницу.
Одинокий огонек свечи слабо мерцал в окне дома номер 11 по Керзон-стрит.
Стояла глубокая ночь. Шаги на улице давно смолкли, далекая Пэлл-Млл тоже погрузилась в тишину, и лишь изредка доносились удары колотушки ночного сторожа, напоминавшие прохожим, что наступил час пополуночи.
Мистер Эджертон сидел в своем тесном, заваленном бумагами кабинете. Перед ним были раскинуты бухгалтерские книги, толстые папки с отчетами о продажах и чашка давно остывшего чая. Свеча прогорела больше чем наполовину, стеарин залит повсюду, но он не обращал на это ни малейшего внимания.
Под рукой у него лежал чек.
Он долго вглядывался в этот чек, а затем тяжело и протяжно выдохнул.
Пять тысяч экземпляров.
Два месяца, пять тысяч экземпляров.
Сколько он приказал напечатать в самом начале? Тысячу комплектов. Он думал, что этого хватит на полгода. И что в итоге? Первый тираж разошелся подчистую, допечатали еще тысячу. Во втором месяце они снова раскупили всё до последнего, пришлось допечатывать третью тысячу. И теперь шел уже третий дотир — нет, уже четвертый.
Он взял бухгалтерскую книгу и снова пересчитал цифры.
При розничной цене в три шиллинга и шесть пенсов за комплект, за вычетом расходов на бумагу, печать, переплет и книготорговую скидку, чистая прибыль с каждого комплекта составляла примерно два шиллинга. Пять тысяч комплектов — это десять тысяч шиллингов.
Десять тысяч шиллингов делить на двадцать — пятьсот фунтов стерлингов.
Пятьсот фунтов стерлингов чистой прибыли.
Он закрыл глаза и мысленно пересчитал всё еще раз.
Все верно, пятьсот фунтов.
Из них он должен был отдать этому Томасону десятую часть — пятьдесят фунтов.
Пятьдесят фунтов.
За всю свою жизнь он еще ни одному автору не выписывал чек на такую огромную сумму. Пятьдесят фунтов — этого хватило бы обычной семье на два года жизни. Этого хватило бы, чтобы содержать его маленькую лавочку на Керзон-стрит целых полгода. Хватило бы, чтобы купить жене то самое новое платье, о котором она твердила уже несколько лет, а дочери нанять приличного домашнего учителя.
А от него требовалось лишь выписать этот чек, поставить подпись и запечатать в конверт.
Он горько усмехнулся.
Пятьдесят фунтов.
Этот Томасон — кто бы он ни был — заработал пятьдесят фунтов всего за два месяца.
А следующая книга этого Томасона, и еще одна после нее, и еще…
Мистер Эджертон не смел даже думать об этом.
Он знал: как только этот чек будет отправлен, тот самый Томасон перестанет быть просто начинающим автором. Те крупные издательства на Пэлл-Млл, которые поначалу даже не пожелали взглянуть на рукопись, теперь наверняка локти кусают от досады. Они ринутся сюда толпой, предлагая более высокие гонорары и куда более выгодные условия, лишь бы переманить этого писателя к себе.
А он? Он всего лишь мелкий издатель с Керзон-стрит, владелец потрепанной лавчонки, который когда-то рискнул предложить лишь десятую долю прибыли.
Чем он мог тягаться с такими гигантами?
Разве что…
Он отодвинул чек в сторону, взял перо и разгладил чистый лист бумаги.
Перо напиталось чернилами, и кончик зашуршал по бумаге.
Уважаемый мистер Томасон!
Позвольте прежде всего засвидетельствовать Вам мое искреннее почтение и уважение. С момента выхода в свет первого тома Вашего сборника детективных расследований Фрэнсис Уолстоун прошло ровно два месяца. За эти два месяца мы переиздавали книгу четыре раза, а общий тираж превысил пять тысяч проданных комплектов. Прилагаемый к этому письму чек — это причитающееся Вам на сегодняшний день вознаграждение в размере пятидесяти фунтов стерлингов.
Мистер Эджертон остановил перо и еще раз бросил взгляд на эту цифру.
Пятьдесят фунтов.
Он продолжил писать:
Я знаю, что для такого автора, как Вы, пятьдесят фунтов — лишь самое начало. И все же мне хочется, чтобы Вы знали: два месяца, пять тысяч экземпляров — это успех, подобного которому я не видел за все двадцать лет своей работы в издательском деле. Ваши книги отлично продаются в Лондоне, и я убежден, что очень скоро они разойдутся гораздо шире. В Эдинбург, Дублин, а быть может, и на Континент.
Вы создали удивительного персонажа, мистер Томасон. Фрэнсис Уолстоун — эта женщина с мансарды, та, что заставляет говорить отпечатки пальцев и температуру тела, — она далеко пойдет.
Он сделал паузу, и кончик пера замер над бумагой.
То, что следовало написать дальше, и было главным смыслом этого письма.
Мистер Томасон, я пишу Вам сегодня не только за тем, чтобы отчитаться в прибылях. Я хочу обратиться к Вам с одной просьбой — просьбой, над которой, я искренне надеюсь, Вы серьезно задумаетесь.
Я хочу заключить с Вами эксклюзивное издательское соглашение.
Если Вы согласитесь доверить эксклюзивное право на издание всех Ваших будущих произведений издательству Эджертона, я готов поднять Вашу долю с нынешней десятой части до полутора десятых.
Полтора десятых.
Что это значит, Вы понимаете лучше меня. Если Ваша следующая книга повторит успех первого тома, Ваши доходы возрастут в полтора раза. А если тиражи достигнут десяти, двадцати тысяч экземпляров — Ваши заработки исчисляться сотинями, а то и тысячами фунтов.
И всем этим я готов делиться с Вами.
Он глубоко вздохнул.
И продолжил выводить строки:
Я знаю, что при Вашей нынешней известности любое издательство Лондона с радостью протянет Вам руку помощи. Те люди с Пэлл-Млл, что некогда отвергли Вашу рукопись, теперь, должно быть, проводят ночи без сна. При желании Вы запросто сможете получить куда более выгодные условия.
Но я прошу Вас подумать об одном: когда Ваша рукопись никому не была нужна, именно я подписал договор. Когда Вы настаивали на процентах от продаж, отказываясь от фиксированного аванса, именно я кивнул в знак согласия. Когда все вокруг твердили, что детективный роман никому не известного автора обречен на провал, именно я рискнул напечатать эту тысячу комплектов.
Я не хвастаюсь своими заслугами, мистер Томасон. Я лишь хочу сказать — я верил в Вас. Верил с самого начала.
И я очень надеюсь, что Вы продолжите верить мне.
Закончив этот абзац, он перечитал его еще раз.
Затем взял чек, аккуратно сложил его и вложил в конверт. Следом аккуратно сложил письмо и опустил туда же.
Залил край конверта сургучом и приложил печать.
Некоторое время он рассматривал готовый конверт при свете свечи.
Пятьдесят фунтов.
Полтора десятых.
Томасон.
Этот скрывающийся в тени загадочный автор.
Кто же он на самом деле?
Мистер Эджертон покачал головой. Неизвестно. Да и знать ему не положено. Писатель пожелал остаться анонимом — это его право. А задача издателя — выпускать хорошие книги, вести честный счет и вовремя отправлять деньги.
И все же он невольно задавался вопросом: согласится ли этот человек?
Или его все-таки переманят крупные издательства?
Он положил конверт на стол, встал и подошел к окну.
За окном Керзон-стрит тонула в ночном мраке. Вдалеке, со стороны Пэлл-Млл, едва заметно мерцали огоньки — быть может, в окнах тех самых солидных издательских домов кто-то точно так же, как и он, не смыкал глаз всю ночь, ломая голову над тем, как заполучить этого Томасона.
Он вдруг тихонько усмехнулся.
— Томасон, — прошептал он, — вы ведь вернетесь, правда?
Никто ему не ответил.
Три дня спустя. Лонгборн.
Мистер Беннет принял письмо из рук слуги, бросил взгляд на сургучную печать и чуть заметно улыбнулся уголкам рта.
Войдя в кабинет, он положил конверт перед Мэри.
— Из Лондона, — бросил он.
Мэри подняла голову и посмотрела на конверт.
Эту печать она узнала сразу — издательство Эджертона.
Она взяла письмо и вскрыла его.
Первым оттуда выпал чек.
Она опустила глаза на выведенную цифру.
Пятьдесят фунтов.
Ее рука замерла.
Пятьдесят фунтов.
Она смотрела на эту цифру очень, очень долго.
И прекрасно понимала, что она означает.
Это значит, что ее книга разошлась пятитысячным тиражом всего за два месяца.
Это значит, что пять тысяч человек — пять тысяч незнакомых ей людей — прочитали историю Фрэнсис Уолстоун. Эти люди сидели в лондонских гостиных, книжных лавках и кофейнях, перелистывая страницу за страницей то, что она написала собственными руками. Они вместе с той женщиной на мансарде вглядывались в отпечатки пальцев, высчитывали температуру тела и в конце концов замирали в озарении перед следом чужого пальца на дверной ручке.
Пять тысяч человек.
Внезапно ей захотелось заплакать.
И вовсе не из-за пятидесяти фунтов — хотя сумма эта и впрямь была огромной, ее хватило бы, чтобы купить Джейн целый шкаф сборников стихов, Элизабет — комнату, заставленную новыми книгами, Китти и Лидия получили бы самые роскошные платья, и еще осталось бы столько, чтобы перестать тревожиться о том, как выйти замуж, если никто не берет.
Все дело было в людях, скрывавшихся за этими цифрами.
В тех самых незнакомцах.
В тех, кто читал ее историю.
Она глубоко вдохнула, развернула письмо и принялась читать.
По мере чтения ее глаза сияли все ярче.
По мере чтения уголки ее рта поднимались все выше.
Добравшись до конца, она опустила письмо, подняла глаза и посмотрела на отца.
— Отец.
— Мм?
— Мистер Эджертон хочет заключить со мной эксклюзивный договор, — произнесла она. — И поднять мою долю… до полутора десятых.
Брови мистера Беннета взлетели вверх.
— До полутора десятых?
— Да.
Некоторое время он молчал, а затем тихо рассмеялся.
— А ты понимаешь, что это значит? — спросил он.
Мэри кивнула.
— Это значит, что он боится, как бы меня не увели другие.
Мистер Беннет рассмеялся еще веселее.
— Совершенно верно, — подтвердил он. — Те крупные издатели с Пэлл-Млл сейчас наверняка уже вовсю наводят справки. Они явятся к тебе с контрактами на две или даже три десятых доли, будут манить тебя лучшей бумагой и самым дорогим переплетом и станут уверять, будто какая-то лавчонка вроде издательства Эджертона тебя недостойна.
Он сделал паузу и испытующе посмотрел на Мэри:
— И как же ты поступишь?
Мэри опустила голову и еще раз взглянула на письмо.
Слова на бумаге были написаны рукой самого мистера Эджертона. Каждая чернильная линия выведена его пером. Он написал: «Я верил в Вас. Верил с самого начала».
Она вспомнила те дни, двухмесячной давности, когда отец вез в Лондон две папки рукописей. Вспомнила отказы крупных издательств, типографии на Флит-стрит, печатавшие лишь юридические талмуды, и ту затерянную в переулках маленькую лавочку под номером 11 на Керзон-стрит.
Именно этот человек рискнул поставить на нее.
Именно этот человек кивнул в знак согласия тогда, когда она не представляла собой вообще ничего.
Она аккуратно сложила письмо и вернула его в конверт.
— Я еще не решила, — ответила она. — Но я обязательно отвечу ему.
Мистер Беннет кивнул, поднялся с кресла и направился к двери.
— Обдумывай не спеша, — бросил он на ходу. — Теперь у тебя есть на это полное право.
Дверь закрылась.
Мэри осталась сидеть в кабинете одна, сжимая в руке чек на пятьдесят фунтов.
За окном сиял прекрасный солнечный день.
Она вдруг вспомнила Фрэнсис Уолстоун.
Ту самую женщину с мансарды, которую все недооценивали и не понимали, но которая всегда замечала то, чего не видел никто другой.
Сама она когда-то была точно такой же.
Но теперь все изменилось.
Пять тысяч человек прочитали ее историю.
Пять тысяч человек знают Фрэнсис Уолстоун.
И очень скоро их станет еще больше.
Она взяла перо и разгладила чистый лист бумаги.
Мэри просидела в кабинете с письмом в руках очень долго.
Солнечный свет за окном из косого превратился в отвесный, а затем стал клониться к западу, падая на лежащий перед ней стол, на вскрытый конверт и на чек на пятьдесят фунтов.
Она не шевелилась.
Она думала.
Вспоминая те дни двухмесячной давности, когда отец возил в Лондон две части рукописи. Вспоминая, как она сидела в гостиной, прислушиваясь к ударам собственного сердца в ожидании вестей. Вспоминая, как отец вернулся и, вынув из дорожной сумки контракт, протянул ей.
Тогда мистер Эджертон понятия не имел, кто она такая.
Тогда он был лишь скромным издателем с Керзон-стрит, хозяином обветшалой лавочки и простым человеком, решившимся на рискованную ставку. Крупные дома с Пэлл-Млл презрительно отвернулись от ее рукописи, типографии Флит-стрит признавали лишь судебные фолианты, и только он — лишь он один остановился, раскрыл эти листки и стал читать страница за страницей.
Он дочитал до конца.
А потом произнес: эта книга будет продаваться.
Она вспомнила слова, переданные отцом: «Наполовину из уверенности, а наполовину потому, что захотелось, чтобы эту книгу прочитало как можно больше людей».
Это были ее собственные слова.
И он их запомнил.
Теперь же прошло два месяца. Пять тысяч человек прочли ее книгу. Чек на пятьдесят фунтов лежал у нее на ладони. Он писал ей посреди ночи, умоляя остаться.
Полтора десятых.
Эксклюзивный договор.
Мэри подняла чек и еще раз взглянула на него.
Пятьдесят фунтов.
Этого хватило бы Джейн на покупку сборников стихов до конца жизни. Этого хватило бы Элизабет, чтобы забить книгами целую комнату. Китти и Лидия могли бы сшить по десять новых платьев каждая, и еще осталась бы солидная сумма. Ей больше не пришлось бы тревожиться о том, как быть, если не удастся выйти замуж — хотя миссис Беннет наверняка продолжала бы причитать по привычке, но те слова уже не смогли бы ее ранить.
И все же…
Она отложила чек, взяла письмо и перечитала его снова.
Когда Ваша рукопись никому не была нужна, именно я подписал договор. Когда Вы настаивали на процентах от продаж, отказываясь от фиксированного аванса, именно я кивнул в знак согласия.
http://bllate.org/book/22034/2290822
Готово:
