Готовый перевод Boundless Sorrow / Много печали: Глава 9

Чэн Синь перевел дух. Его неизменно спокойное лицо на миг омрачила тень уныния. Он кивнул маленькому евнуху, который раздувал огонь в очаге:

— Сходи ко мне в комнату, принеси чистую одежду. Эта испачкалась, носить её больше нельзя.

Мальчишка, заметив, с каким брезгливым видом Чэн Синь смотрит на собственное плечо, до которого минуту назад дотрагивался Дэ Фу, поспешно выскочил вон, не смея проронить ни слова.

Чэн Синь погрузился в раздумья. К счастью, Лян Юй не служил на императорской кухне, его лишь по ошибке приняли за повара. Даже если Дэ Цюань перевернет там всё вверх дном, найти парня будет не так-то просто. Другого выхода пока не было, оставалось лишь надеяться, что Дэ Цюань забудет о Лян Юе и их пути больше никогда не пересекутся.

Тем временем Цяо Юй, переодевшись, тайком проскользнул через заднюю дверь и поспешил к дворцу Тайцин. В этот раз он задержался, и время комендантского часа уже вышло. Стражники у ворот выглядели невозмутимыми, но стоило Цяо Юю ухватиться за рукав одного из них, по имени Лу Чжао, и пару раз качнуть его из стороны в сторону, как тот не выдержал. Он быстро сдвинул засов и впустил Цяо Юя внутрь.

Перед уходом Лу Чжао нахмурился и сурово проворчал:

— В следующий раз приходи пораньше. Если опять так затянешь, то по дворцовым правилам...

Цяо Юй обернулся. Его личико побелело, как лист бумаги. Он до смерти боялся этих правил: за каждое нарушение полагались бесконечные коленопреклонения или удары палками. У него уже начинали ныть колени и поясница при одной мысли об этом. Округлив глаза, он испуганно спросил:

— Что... что будет по дворцовым правилам?

Лу Чжао мысленно вздохнул. Ему не хотелось пугать мальчишку, но он продолжал играть роль беспристрастного стража:

— Сам должен знать, насколько суровы эти правила.

Когда Цяо Юй скрылся за дверью, другой стражник, Сюй Чэнь, толкнул его локтем:

— Эй, ну почему ты так мягок с этим мелким евнухом? Даже не то что наказывать, ты его пугать боишься.

Лу Чжао медленно ответил:

— Он же совсем ребенок, даже младше моего братишки. И так каждый день мыкается, зачем лишний раз стращать?

Едва переступив порог, Цяо Юй принялся рассказывать Цзин Яню обо всем, что видел снаружи. Сначала он взахлеб описывал, как ароматно пахнут хурма на заднем дворе императорской кухни, потом — как весело было гонять птиц. Он вошел в такой раж, что начал размахивать маленькой бамбуковой палкой, едва не ткнув себе в глаз.

Цзин Янь, опасаясь, что он поранится, отобрал палку, вытер испачканные в пыли ручки полотенцем и вложил в них несколько кусочков сладостей. Цяо Юй тут же забыл о птицах и заговорил о том, какой замечательный человек Чэн Синь.

Цзин Янь в последнее время слышал о Чэн Сине слишком часто и, по-видимому, не горел желанием слушать дальше. Он слегка ущипнул Цяо Юя за кончик носа и неспешно произнес низким голосом:

— Маленький неблагодарный, сколько дней ты его знаешь, а всё болтаешь без умолку. Настолько он тебе нравится?

Кожа у Цяо Юя была нежной, и на носу тут же остался красный след. Если бы кто-то другой услышал слова Цзин Яня, то наверняка задрожал бы от страха, но Цяо Юй лишь обиженно надулся. Его глаза мгновенно покраснели, и он выглядел до того жалко, что хотелось плакать:

— Ваше Высочество, вы опять... опять говорите, что я неблагодарный. Разве это так? Господин Чэн добр ко мне не только потому, что хорошо относится, но и потому, что никогда не говорит о вас дурного. Он совсем не похож на остальных во дворце.

После того как Наследного принца низложили, каждый в этом дворце считал своим долгом пнуть его, чтобы выслужиться перед Благородной супругой Фэн, и каждый спешил напомнить о его былых ошибках. Лишь Чэн Синь советовал Цяо Юю не слушать дворцовые сплетни и верно служить своему господину.

Если раньше Цяо Юй был благодарен Чэн Синю наполовину и наполовину симпатизировал ему, то теперь, услышав это, он почувствовал, что они стоят на одной стороне, что Чэн Синь — один из немногих, кто понимает принца, и симпатия мгновенно выросла до восьми частей.

Цзин Янь слегка нахмурился, прикрыв свои прекрасные глаза, но тут же принялся утешать мальчика, осторожно потирая кончик его носа и легонько дуя на него:

— Я знаю, что у тебя на сердце, маленькое Юй. Но ты выходишь наружу, заводишь новых знакомых, а я... я ведь не могу, верно?

Цяо Юй замер. Он ухватился за широкие рукава Цзин Яня, потянулся вверх, наступив тому на сапог, и принялся горячо уверять:

— Я больше... я больше не буду... — Кусочек пирожного во рту не давал ему договорить, он подавился и не мог вымолвить ни слова.

Он хотел пообещать, что больше не будет рассказывать принцу о прелестях внешнего мира и готов разделить с ним любые невзгоды.

В глубине глаз Цзин Яня мелькнула скрытая улыбка, он ткнул Цяо Юя в пухлую щеку:

— Ничего страшного. Мне тоже интересно знать, кого ты встречаешь и что происходит снаружи. Кстати, на днях я разбирал вещи и нашел кое-какие интересные штуки. Как раз тебе пригодятся.

16. Счастливый талисман

Сегодня случилось столько всего приятного, а из-за недавнего разговора Цяо Юй совсем забыл о тех двух грозных евнухах. Он радостно последовал за Цзин Янем в комнату, наблюдая, как тот достает с полки несколько коробок. Внутри оказались старые, засохшие краски.

Глаза Цяо Юя загорелись. Он происходил из знатного рода и с детства должен был постигать шесть искусств благородного мужа. Но бабушка Цяо так души не чаяла в своем единственном внуке, что не хотела отпускать его в семейную школу, и нанимала учителей на дом. К несчастью, Цяо Юй был слишком непоседлив, и науки не шли ему впрок — в шести искусствах он был полным профаном. За все годы учебы единственное, что он освоил, — это живопись. Может, в технике он и не был силен, но обладал редким даром чувствовать цвет и пейзаж.

Цзин Янь поманил его рукой и объяснил:

— Краски долго хранятся, не знаю, чьи они были. В том углу еще остался набор новых кистей, но большинство из них поистрепались. Я выбрал для тебя несколько штук, что получше. Жаль, что в этом дворце нельзя держать бумагу, даже если кто-то пронесет её, она не сохранится.

Радость Цяо Юя сменилась разочарованием. Он встал на цыпочки и бережно обмакнул палец в киноварь. На тыльной стороне ладони, казалось бы, невзначай, он вывел изящный бутон распускающегося цветка.

Цзин Янь, глядя, как мальчик поджал губы и с самым серьезным видом выводит узор, не сдержал смешка и поддразнил его:

— Опять торопишься? Если бы я не собирался позволить тебе рисовать, зачем бы я доставал эти вещи? Дразнил бы тебя попусту?

Цяо Юй всегда безоговорочно верил словам Наследного принца. В его глазах Цзин Янь был всемогущим, и даже здесь ничего не изменилось. Он с нетерпением вытянул шею, придвинувшись ближе.

Цзин Янь придержал его голову, опасаясь, что мальчишка по неосторожности опрокинет шаткий стеллаж:

— Нет бумаги — не беда, зато полно битого кирпича. Мастера умеют рисовать на камне, значит, и наш маленький Юй сможет.

На самом деле Цяо Юй сомневался. Он даже на бумаге рисовал не слишком уверенно, что уж говорить о кирпичах? Но он не хотел ударить в грязь лицом перед Цзин Янем и подвести его доверие, поэтому сжал зубы и, желая сберечь лицо, храбро согласился:

— Конечно, смогу! Учитель всегда говорил, что у меня талант.

Этот его вид — когда он одновременно трусил и пытался казаться уверенным — всегда вызывал улыбку. Цзин Янь, обычно сдержанный и невозмутимый, в присутствии Цяо Юя становился совсем другим. Мальчик заметил, как в его глазах блеснула улыбка, хотя принц и прикрыл лицо широким рукавом.

Цяо Юй покраснел до самых ушей от досады, схватил Цзин Яня за рукав и потянул к выходу:

— Ваше Высочество опять смеется надо мной! Где кирпичи? Я сейчас же докажу вам, что могу!

Цзин Янь потакал его капризам. Боясь, что мальчик, занятый только тем, чтобы тянуть его за рукав, споткнется и расплачется, он приобнял его за талию и проводил на задний двор.

Там, среди обломков стен дворца Тайцин, лежали груды кирпичей и старых гнилых балок. На некоторых камнях еще угадывались искусные резные узоры, но все это было в далеком прошлом.

Более двухсот лет назад, когда строился дворец Тайцин, он не был местом заточения. Каждая травинка и каждый камень в нем имели свое предназначение. В столице Великой Чжоу использовали два вида кирпича: ярко-красный, по дворцовым канонам, из которого складывали стены, сияющие как утренняя заря, и простой, добротный синий камень.

Цяо Юй был мал и слаб, поэтому Цзин Янь оставил его в стороне, а сам выбрал несколько целых кирпичей и, сложив их в стопку, отнес в кабинет.

Цяо Юй сел следом, желая быть поближе, но боясь помешать. Он крутился вокруг, как пчелка, и жужжал:

— Вы не устали? Не смотрите, что я маленький, у меня сил — хоть отбавляй! Давайте я тоже что-нибудь понесу!

Крошечный мальчик, который каждый день с трудом таскал обеденную корзинку, врал, даже не краснея. Цзин Янь не стал его уличать, с улыбкой отказался от помощи и в два счета донес кирпичи до кабинета, разложив на столе краски.

Цяо Юй выбрал самый целый кирпич, прикинул размеры, и его густые ресницы отбросили тень на лицо — когда он рисовал, он всегда был очень серьезен. Подумав немного, он взял кисть с длинным ворсом, закатал левый рукав, чтобы не мешал, обмакнул кончик в синюю краску и начал выводить на кирпиче линии, которые уже давно сложились в его голове.

Он был невероятно сосредоточен, слегка нахмурив брови и закусив губу. Даже дышал через раз, боясь спугнуть еще не высохшие чернила. Цяо Юй был избалованным ребенком, вечно прыгал и бегал, и редко когда удавалось застать его таким спокойным.

Погода снаружи испортилась, в комнате стало темно. Цзин Янь подошел и зажег две свечи по бокам стола. Цяо Юй оказался в ореоле тусклого света, и с того места, где стоял Цзин Янь, была видна его полуотвернутая фигура.

Черты лица Цяо Юя были мягкими, кожа белой, губы алыми. Длинные волосы спадали на плечи, брови были черными, как вороново крыло, а глаза полуприкрыты — казалось, в них подрагивает влага. Весь он был пропитан этим светом. Его профиль состоял всего из трех чистых красок, но это не выглядело просто — напротив, это было донельзя трогательно и нежно.

Он рисовал довольно долго, и линии, поначалу казавшиеся бессмысленными, начали складываться в две фигурки — большую и маленькую.

Это были двое, идущих по галерее. Больший, в черном халате с развевающимися полами, шел впереди, а маленький, отстав на несколько шагов, тянул его за широкий рукав своей пухлой ручкой, а в другой держал бумажный фонарик, из которого исходило мягкое сияние.

Это была сцена их первой встречи три года назад. Тогда Цзин Янь впервые в жизни ловил светлячков у пруда в саду, чтобы утешить плачущего Цяо Юя, который никак не мог закончить уроки. Цяо Юй, не наигравшись, семенил за ним, выкрикивая: «Братец-бессмертный, не убегай!», чем немало позабавил дворцовых слуг.

Цзин Янь замер, глядя на рисунок, и провел рукой по пустому месту. Кирпич плохо впитывал краску, а времени было мало, поэтому Цяо Юй использовал кисть для контуров, чтобы очертить одежду и фигуры, а мягкой кистью лишь слегка растушевал цвета, что придало рисунку особую легкость.

Правда, себя он нарисовал не совсем так. Поскольку красной краски не было, а киноварь слишком сливалась с кирпичом, он просто густо закрасил свою одежду киноварью, отчего его фигурка на рисунке выглядела ярко и празднично.

Цяо Юй немного смущался. Он выбрал такой способ, потому что не умел рисовать лица и выражения, и не знал, удастся ли обмануть принца. С другой стороны, он всегда помнил их первую встречу и надеялся, что Цзин Янь тоже не забыл.

Цзин Янь, улыбаясь, молчал, а потом внезапно щелкнул Цяо Юя по носу:

— Три года назад ты не был таким нарядным. Скорее, походил на сказочного пупса, прислуживающего небожителям. Что, решил приукрасить себя, когда рисовал?

Цяо Юй опешил и глупо переспросил:

— А?

17. Натянутая тетива

Цяо Юй не знал, насколько серьезным было происшествие на кухне, и даже не рассказал о нем Цзин Яню, но Чэн Синь принял это близко к сердцу. В последующие дни он заранее готовил еду и просил Чанлэ относить её к выходу с кухни, чтобы передать Цяо Юю, наказывая тому возвращаться как можно скорее. Так продолжалось несколько дней, и даже такой доверчивый ребенок, как Цяо Юй, начал чувствовать неладное, но, помня, что Цзин Янь не любит, когда он упоминает Чэн Синя, держал всё в себе.

Дэ Цюань несколько дней устраивал переполох на кухне. Он не только потребовал списки персонала, но и подкупил поваров, чтобы они выводили перед ним всех евнухов подходящего возраста, но так и не нашел того, кто был там в тот день.

На кухне царил хаос. Дэ Цюань в последнее время возомнил себя хозяином положения, и, кроме Благородной супруги Фэн, никто не смел ему перечить. Он был в ярости и едва не перевернул стол Чэн Синя.

— Ты, Чэн Синь, за кого себя принимаешь? — орал он. — У меня хватило наглости потребовать одного евнуха, а ты смеешь мне мешать?

Дэ Фу с улыбкой прижал брата к себе. Сам он был худощав, но обладал железной хваткой, и Дэ Цюань не мог пошевелиться. Дэ Фу извинился перед поварами за поведение брата, а затем не спеша начал отчитывать его:

— Позоришься на глазах у всех! Что за истерики на кухне? Если ты помешаешь готовить, и знатным особам не понравится еда, ты готов нести ответственность? Даже если тебя кто-то обидел, вернемся во дворец Чэньюнь, закроем двери и будем...

Он сделал паузу, добавив многозначительно:

— ...и будем жаловаться сколько душе угодно.

От этих слов поваров прошиб холодный пот. Они бросили взгляд на невозмутимого Чэн Синя, и каждый сделал свои выводы.

Перед уходом Дэ Цюань, полностью усмиренный братом, стал сама любезность. Он сложил руки в приветственном жесте:

— Господин Чэн, увидимся в другой раз.

Когда ушли семь или восемь человек, на кухне стало подозрительно тихо. Повара обменялись парой пустых фраз, не упоминая недавний инцидент, и разошлись по своим местам.

Чэн Синь понимал: сегодня он окончательно настроил против себя братьев Дэ. Все на кухне это видели, и теперь держаться от него подальше стало делом чести. В конце концов, во дворце слуга, имеющий покровительство влиятельного господина, чувствует себя выше остальных и распоряжается их судьбами. Хотя, по мнению Чэн Синя, все они были лишь рабами, и никакой разницы между ними не было.

Он подозвал маленького евнуха, который вечно крутился рядом и помогал ему:

— Я слышал, евнуху Лю нужен помощник у огня. Сходи помоги ему.

На кухне было полно таких мальчишек без определенных обязанностей, и жизнь их была тяжела. Когда Чэн Синь только появился, многие липли к нему, но, поняв, что он не собирается брать учеников, охладели. Исключением был только этот мальчик. Еще несколько дней назад Чэн Синь планировал сделать его своим помощником, но теперь это стало невозможным.

Мальчик поднял голову и отказался:

— Я неуклюжий, огонь разводить не умею, только помешаю господину Лю. Лучше я буду носить вам еду и выполнять поручения.

Чэн Синь улыбнулся, посыпал сахарной пудрой неудавшийся рисовый пирожок, половину положил в корзинку, а остальное протянул мальчику по имени Лю Юй:

— Я уже сказал. Иди, пока есть возможность, потом жалеть будешь, а я уже ничем не помогу.

Лю Юй, у которого не было даже постоянной должности, редко пробовал такие лакомства. Он осторожно откусил кусочек, зажмурился от сладости и, не удержавшись, по-детски выпалил:

— Вы такой добрый, я хочу быть с вами. В конце концов, в худшем случае вернусь в Управление евнухов — там хоть работать не надо, кормят и дают кров.

Чэн Синь поманил Чанлэ, передал ему корзинку и похлопал Лю Юя по голове:

— Язык у тебя без костей. Вы, нынешние мальчишки, совсем правил не знаете. Не понимаете, что язык — враг ваш. И он такой, и ты такой. Рты только для еды?

Поругав его, он сам рассмеялся и тихо добавил:

— Впрочем, ты прав. В худшем случае — обратно в Управление. Буду листья подметать да склады сторожить. Тоже неплохо, как раньше.

Последние слова были такими тихими, что даже Лю Юй не расслышал их. Всё его внимание было приковано к слову «он», которое он запомнил.

Когда Чэн Синь сам был маленьким евнухом, он присматривал за заброшенным складом. Зимой там было холодно, летом жарко, работы — невпроворот, но это были самые счастливые дни в его жизни.

Потому что он встретил того человека.

Чанлэ быстро шел с корзинкой. В роще за кухней он увидел Цяо Юя, который выглядывал из-за деревьев. Его личико, казалось, сияло на солнце.

Чанлэ вспомнил сегодняшний переполох, сплетни о Дэ Цюане и вдруг, словно озаренный, понял, кого именно искали те двое. Дэ Фу и Дэ Цюань — любимчики Благородной супруги Фэн. Кто сейчас не хочет пробиться во дворец Чэньюнь и обеспечить себе будущее?

Пока он размышлял, Цяо Юй уже нетерпеливо выхватил корзинку и прямо на глазах у всех открыл её. Еда предназначалась для принца, а сладости Чэн Синь дал дополнительно. Цяо Юй взял два кусочка и с сожалением протянул их Аньпину.

С тех пор как Чэн Синь поручил Чанлэ носить еду, их отношения уже нельзя было скрыть. В знак благодарности Цяо Юй ежедневно делился сладостями с братьями.

У Аньпина было милое пухлое личико и отменный аппетит. Съев свою порцию, он обернулся к Чанлэ и застенчиво предложил:

— Братец, а можно мне еще половину твоего? Ну или половинку половинки?

Чанлэ рассмеялся, и все тревожные мысли тут же улетучились. Он нахмурился, но не на жадного Аньпина, а на Цяо Юя. Он был выше Цяо Юя на голову и выглядел весьма внушительно:

— Я же просил тебя ждать в кустах! Зачем ты вышел? Чего ты выглядываешь? Боишься, что я твою еду съем? Больше так не делай.

Цяо Юй, без вины виноватый, обиженно пробормотал:

— Да что такого? Там душно, я... я что, уже и показаться не могу?

Чанлэ строго предупредил его еще раз, наказав Аньпину следить за тем, чтобы во время ожидания еды Цяо Юй ни в коем случае не выходил. Даже Аньпин почувствовал, что что-то не так.

http://bllate.org/book/22699/2404436