Готовый перевод Boundless Sorrow / Много печали: Глава 23

Чжоу Миндэ услышал это, его тело невольно задрожало. Он ухватился за широкий рукав Цзин Яня, попытался подняться, чтобы сказать Наследному принцу еще пару слов, но вооруженный мечом командир стражи уже приближался, излучая подавляющее, грозное присутствие.

Цзин Янь отвернулся, и его голос был едва слышен:

— И еще одно: те люди один за другим последуют за ней на тот свет. Скажи матушке, чтобы не слишком спешила.

Произнося эти слова, он впервые за эти дни улыбнулся — легко, словно дуновение ранневесеннего ветерка. В его словах сквозила пронзительная, леденящая душу злоба, от которой у слушавшего его Чжоу Миндэ замерло сердце.

Чжоу Миндэ на мгновение замер. Он невольно подумал: вот он, их Настный принц. Если бы прошло еще несколько лет, если бы Наследный принц подрос и смог вмешаться в государственные дела, разве дошли бы клан Чэнь и императрица до такого состояния?

Стражники плотным кольцом окружили Цзин Янь и под ослепительно-золотым сиянием вывели его из Восточного дворца.

Чжоу Миндэ мог лишь смутно разглядывать высокую и стройную фигуру Цзин Яня. Тот не задержался ни на мгновение, постепенно растворяясь в дождливой дымке. С этого момента — горы высоки, воды глубоки — они больше никогда не встретятся.

Дворец Тайцин был самым уединенным местом во всем дворце. Согласно преданию, после того как Великий предок взошел на трон, один из принцев возжелал императорской власти и замышлял измену. Когда Великий предок раскрыл его замысел, этого принца пожизненно заточили во Дворце Тайцин. С тех пор Дворец Тайцин стал местом заключения для принцев и императорских внуков. За неполные двести лет бесчисленное множество потомков императорского рода погибло в его стенах.

Борьба за престол во все времена была именно таковой — в ней не было места и капле мягкосердечия.

Когда процессия добралась до Дворца Тайцин, летнее небо уже почти потемнело, но дождь все не прекращался. Дворец Тайцин издревле не считался хорошим местом: его высокие стены достигали в высоту более двенадцати чи, и поверху они были сплошь усажены трехдюймовыми тонкими железными шипами, чтобы никто не мог перелезть. Кроме того, вокруг не росло ни единого высокого дерева — стоило поднять взгляд, и все было видно как на ладони. Стены и железные шипы содержались в полном порядке, но кирпичи и черепица обветшали, ступени разрушились, и хотя половина построек уже обвалилась, никому не было до этого дела.

Цзин Янь сложил зонт и уже собирался толкнуть дверь и войти, как услышал голос Лян Чанси:

— Первый принц сегодня прибыл во Дворец Тайцин, и ему необходим маленький евнух для прислуживания. Этот раб уже послал людей в Управление евнухов отыскать кого-нибудь помоложе, послушного, понятливого, крепкого телом и преданного императорской семье, чтобы он мог сопровождать Ваше Высочество до конца ваших дней.

Обычные правила были таковы: стоило принцу ступить во Дворец Тайцин, как ему навеки запрещалось покидать его пределы, а всеми бытовыми заботами занимались прислуживающие маленькие евнухи, выполняя любые поручения.

Это дело решалось на всю жизнь.

Цзин Янь прижался к левому краю карниза, укрываясь от дождевых капель, и, казалось, вовсе не придавая этому значения, лишь коротко ответил:

— Благодарю евнуха за хлопоты.

Это ожидание затянулось надолго. Поскольку прибыли слишком поспешно, в деле выбора маленького евнуха, похоже, вышла заминка, и Лян Чанси даже потерял терпение, отправив человека погонять людей. Оттуда пришло известие, что в Управлении евнухов как раз идет тщательный отбор и они прибудут с минуты на минуту.

Небо совсем потемнело, вокруг клубились темные тени, и ничего нельзя было разобрать. Цзин Янь был высокого роста, а карнизы во Дворце Тайцин — низкими; стоило ему чуть приподнять руку, как он снял висевший у входа фонарь.

Этот фонарь, судя по всему, был оклеен красной бумагой, но после стольких лет ветров и дождей не только обнажился почти наполовину каркас, но и краска выцвела почти до конца, оставив лишь мертвенно-бледный оттенок высохшей травы. Цзин Янь добыл огниво: фитиль внутри еще не до конца сгнил, и едва забрезжил слабый, размером с бобовое зернышко огонек, а его отсветы заплясали на ветру по холодному железу тяжелых дверей.

Вместе с падающими плодами мушмулы в ночном небе внезапно распустился последний в этом году фейерверк. Подобно гигантскому пламени, пылающему во всю моль, он озарил все вокруг ослепительным светом, и весь погруженный в тишину дворец залит был дневным сиянием.

Зима все же давала о себе знать: ледяной ветер свистел пуще прежнего, а ветви софоры промерзли до самого основания. Руки Цяо Юя озябли и не слушались, в голове тоже было туманно, и он едва не забыл, что сидит на ветке дерева и должен наклониться, чтобы сорвать мушмулу.

Широко открыв рот, он отчаянно завопил:

— Моя мушмула!

Он так долго о ней мечтал — с самого возвращения от Чэн Синя и до сих пор, не забывая даже о том, что нужно просунуть поврежденную руку в рукав новой одежды.

Каким бы прекрасным ни был фейерверк, он длится лишь мгновение. А сладкая мушмула способна запомниться надолго-надолго!

Но Цзин Янь среагировал быстрее, чем сработал инстинкт самого Цяо Юя: протянув длинную руку, он рывком вытащил Цяо Юя и крепко прижал к своей груди, лишая мальчика малейшей возможности шевельнуться.

Дерево софоры росло здесь уже более двух сотен лет, ветки его густо переплетались. Сейчас была зима, листва опала, и они сидели вдвоем высоко на ветвях, слушая завывание пронизывающего ледяного ветра.

Цзин Янь прищурился, веки его чуть приподнялись, являя миру лишь узкую полоску иссиня-черных зрачков, излучавших такую абсолютную властность, что от нее веяло холодом сильнее, чем от пропитанного ледяными кристаллами ветра. Чувствуя, как Цяо Юй, словно бьющийся в ловушке зверек, суетливо ерзает у него на груди, он понизил голос:

— Что такое? Упала вещь, и ты собираешься сигануть следом?

Цяо Юй испуганно вздрогнул. Даже когда Наследный принц гневался прежде, он никогда не вел себя подобным образом. Мальчик не умел описывать гнев Наследного принца. Когда-то давно, во времена их жизни в Восточном дворце, он играл во внутренних покоях, в то время как Наследный принц занимался делами снаружи. Слуги донесли о чем-то, чего Цяо Юй не знал, и стоявший рядом главный евнух пронзительно закричал. Цяо Юй бросил игрушки и украху из-за ширмы заглянул в комнату.

Наследный принц стоял у книжного шкафа, широкие черные рукава его одежды были сплошь вышиты сложными золотыми узорами и свисали до самого стола. На лице его играла улыбка, когда он неторопливо вытаскивал книгу. Стоявший перед ним человек — рослый и крепкий — полустоял-полуна коленях, опустив голову и выказывая крайнюю почтительность. Цзин Янь, казалось, вовсе не придавал этому значения и тихо отдал приказ. Когда тот человек удалился, принц поманил пальцем в сторону ширмы, и Цяо Юй семенящей походкой выбежал наружу.

Немного испугавшись, он украдкой скользнул взглядом по лицу Наследного принца и прямо выпалил:

— Я услышал шум снаружи и захотел посмотреть.

Наследный принц легко улыбнулся, выражение его лица не изменилось, и он коснулся нежной щеки Цяо Юя:

— Я знаю. Но подслушивать — скверная привычка, больше так не делай.

Затем он повернулся и велел стоявшему рядом евнуху увести Цяо Юя.

Тот евнух дрожал от страха — вероятно, он тоже не понимал, почему Цяо Юй оказался здесь, — и едва переставляя ноги, проговорил:

— Маленький предок, если уж соберешься в покои Вашего Высочества, хотя бы предупреждай заранее и бери с собой людей, не прячься в одиночку.

Цяо Юй тупо кивнул. В те времена он уже пользовался огромной любовью Наследного принца и был донельзя избалован — чем сильнее ему запрещали что-то делать, тем больше ему хотелось это совершить. Например, в кабинет, где Наследный принц работал, посторонним вход был заказан, но Цяо Юй докучал ему до тех пор, пока с большим трудом не добился разрешения. Правда, заходить туда дозволялось лишь в одиночку, чтобы играть во внутренних покоях, отделенных ширмой.

Там не было ничего особенно интересного, но Цяо Юю просто нравилось это место, ведь оно казалось ближе к Цзин Яню. Впрочем, после того случая он заходил туда редко — вовсе не из страха, а потому что не хотел снова вызывать гнев Наследного принца.

Цяо Юй крепко сжал губы, опустив голову. От страха у него едва не выступили слезы, и он забормотал:

— Ничего я не хотел... Просто в ту секунду забыл, что сижу на дереве. Даже если я как угодно сильно люблю мушмулу, я же не стану расставаться ради нее с собственной жизнью.

Он просто привык: прежде ему не позволяли оставаться одному, куда бы он ни направлялся, за ним кто-то присматривал, и поступки свои он совершал, особо не раздумывая. Наедине с собой за пределами дворца еще куда ни шло, но рядом с Цзин Янем он полностью терял голову, словно перекладывая всю ответственность на того, кто находился рядом.

На ветке висел бумажный фонарь, красная бумага которого была окрашена киноварью — дешевым и блеклым средством, легшим на поверхность столь неравномерно, что оттенки различались в разных частях фонаря. От легкого дуновения ветерка он покачивался из стороны в сторону, и свет внутри едва пробивался сквозь бумагу, то вспыхивая, то затухая.

Подняв фонарь, Цзин Янь кое-как разглядел лицо прижавшегося к нему Цяо Юя. Кожа у мальчика была белой, губы алыми, волосы черными как смоль, а ресницы слегка подрагивали, удерживая капельки слез. Весь он съежился в комочек, выглядя донельзя перепуганным и жалким.

Принц тихо рассмеялся, похлопывая Цяо Юя по спине:

— Так сильно захотелось мушмулы? Как можно забывать о том, что напрямую связано с твоей жизнью? Снова плакал, м?

Цяо Юй задрал голову. Вокруг царила кромешная тьма, и лишь слабый свет фонаря отражался на его щеках. Слезы кружились на ресницах, и на душе у него по-прежнему было горько.

Украдкой смахнув слезинку с уголка глаза, он буркнул:

— Нет, не плакал.

Цзин Янь внимательно поглядел на него и лишь тогда достал спрятанную в руке мушмулу, очистил кожицу, обнажая оранжево-желтую мякоть, и поднес к губам Цяо Юя.

Цяо Юй знал, что это уже не его фрукт — его собственная крупная мушмула упала под дерево и превратилась в грязную кашицу, — но ему все равно хотелось попробовать. В конце концов, не совладав с искушением, Цяо Юй приоткрыл рот и крошечным кусочком надкусил мякоть. От сладости у него зажмурились глаза, он долго жевал, прежде чем проглотить, и с огромным сожалением подтолкнул фрукт обратно к Цзин Яню.

Цзин Янь не испытывал особого интереса к утехам чревоугодия. Его взгляд упал на Цяо Юя, наблюдая, как тот бессознательно облизывает сок с губ. Голову мальчик отвернул в сторону, делая вид, что ему все равно, но глазами продолжал сверлить оставшуюся большую часть мушмулы.

И отдать жалко, и не отдать нельзя.

Следуя по линии укуса Цяо Юя, Цзин Янь откусил еще меньший кусочек и нарочно произнес:

— И впрямь сладко.

Цяо Юй сглотнул слюну. Он был из тех, кто с трудом противится искушениям, но теперь вдруг расплылся в улыбке:

— Точно! Очень сладко и вкусно. Разве Вашему Высочеству не кажется так же? Вы ведь редко хвалите еду за вкус. Если бы та большая мушмула не упала...

Тут он поспешно проглотил последнюю фразу, хотя собирался сказать: тогда ее можно было бы оставить Наследному принцу. Цяо Юй не отличался щедростью, но Цзин Янь был исключением — все, что нравилось ему самому, всё, что у него имелось, он был готов отдать принцу.

Цзин Янь замер, перестал дразнить мальчика, отвел мушмулу в сторону и целиком засунул ее в рот Цяо Юю. Видя, как тот от неожиданности остолбенел и даже разучился жевать, принц легонько дернул его за щеку:

— Но я не люблю сладкое, от него во рту делается тошно.

Цяо Юй озадаченно переспросил:

— Ваше Высочество меня не обманывает?

Цзин Янь небрежно стряхнул с пальцев оставшийся сок, но одну капельку всё же оставил, поставив ею точку на кончике носа Цяо Юя:

— Зачем мне тебя обманывать? Мне за это денег не платят. Сколько сладостей и фруктов ты умял в прежние дни из-за своей прожорливости? Много ли съел я? И кстати, раз ты только что украдкой утирал слезы, значит, точно плакал.

Рот Цяо Юя был набит мушмулой до отказа, говорить было трудно, выговорить хоть одно внятное слово не представлялось возможным, но он все же попытался отстоять свою правоту:

— Кто плакал? Ни капли я не плакал! Как только съешь новогодний ужин, считается, что начался новый год. Если заплакать, весь будущий год принесет одни несчастья.

Переходя к следующему аргументу, он явно чувствовал себя неуверенно:

— К тому же, слезы все еще кружатся на глазах и не упали вниз, разве это считается слезами? Не считается!

Цзин Янь утешил его, говоря с абсолютно серьезным видом:

— Хорошо, не считается.

Пока он тщательно пережевывал, прошло немало времени, и этот крошечный кусочек мушмулы наконец провалился в желудок. Цяо Юй выплюнул косточку и бережно зажал ее в ладони. Когда Цзин Янь спросил зачем, тот тихо ответил:

— Посажу семечко в землю, вырастет дерево мушмулы, когда оно зацветет и принесет плоды, разве у нас не будет много-много мушмулы?

Цзин Янь взъерошил волосы Цяо Юя, думая о том, до чего же тот наивен. Ему просто хотелось поесть вволю, он воображал, будто стоит закопать семечко, как тут же соберешь урожай, и даже не задумывался о том, почему этот фрукт так дорог — да хотя бы потому, что в северных землях мушмула вовсе не плодоносит.

Наивность — не такое уж плохое качество.

Лишь бы... лишь бы ее удалось уберечь.

Цзин Янь опустил фонарь и кивнул.

Погодив немного, Цяо Юй принялся шумно требовать, чтобы его спустили вниз закапывать семечко, заявляя, что сегодня наступил великий и счастливый день, самый лучший за весь год. Его руки уже легли на деревянную лестницу, как вдруг до слуха донесся едва уловимый кошачий мяукающий звук.

У Цяо Юя был очень чуткий слух, и, последовав за этим мягким, тонким звуком, он обнаружил кошачий силуэт. Это был совершенно черный котенок, судя по всему, недавно отнятый от матери и еще совсем крошечный. Если бы сегодня во дворце не горели повсюду фонари, превратившие ночь в подобие дня, разглядеть его было бы невозможно. Зато все четыре лапки у котенка были белоснежными — словно ступающий по черным тучам зверёк, одновременно грозный и прекрасный. Он ловко и проворно шмыгал между железными шипами на крепостной стене, словно преград для него не существовало.

Цяо Юй мгновенно приковал к нему взгляд. Котенок, кажется, тоже заметил его: он замер на месте, оскалил зубы, принялся строить грозные рожицы и воинственно мяукнул в их сторону.

Черный котенок выглядел очень свирепым, нерешительно задирая лапки, на которых еще толком не отрасли острые когти. Сам Цяо Юй до смерти боялся даже щенков, не умевших толком питаться самостоятельно, и при встрече с ними всегда прятался за спину Цзин Яня, но кошек он обожал. Однако Великий наставник говорил, что Наследному принцу не пристало предаваться подобным забавам, опасаясь за порчу его нрава, поэтому, как бы сильно ни хотелось, Цяо Юй никогда не просил завести кошку.

Цяо Юй тихонько и ласково в ответ на это мяукнул маленькому котенку:

— Мяу.

Цзин Янь подумал, что у этого мальчика получается мяукать куда лучше, чем у настоящего кота.

Человек и кот перемяукивались довольно долго. Маленький котенок, казалось, пребывал в некотором замешательстве — быть может, в силу возраста он еще не умел отличать двуногих зверей от четвероногих, полагая, что раз они говорят на одном языке, то принадлежат к одному роду. Испытав некоторую душевную привязанность, он на цыпочках подбежал к краю крепостной стены, совершил стремительный прыжок и приземлился прямо на ветку софоры, осторожно пробираясь к Цяо Юю.

Когда зверек подобрался ближе, стало заметно, что он отличается от других кошек: задняя лапка его была чуть короче остальных, из-за чего при ходьбе он слегка прихрамывал. Перепрыгнув через Цзин Яня, он напрямую направился к Цяо Юю, склонил голову набок и жалобно мяукнул.

Цяо Юй протянул руку, желая погладить его, но котенок отскочил, напряг задние лапки и шмыгнул прямо на грудь к Цяо Юю.

Хотя это был хромой котенок, вырос он круглым и пухлым, выглядел невероятно мило, а круглая пара изумрудно-зеленых глаз простодушно и невинно уставилась на Цяо Юя, вытягивая лапку, чтобы потрогать его за щеку.

По всей видимости, это была одна из забав Императорского зверинца. Но из-за хромоты и не столь благородной породы его вряд ли можно было преподнести в дар для услады хозяев, а за охраной следили нестрого, вот он и ухитрился сбежать в канун Чуси.

Цяо Юй был вне себя от радости — ему жаль было отпускать малыша даже на мгновение, и, поборовшись с собой недолгое время, он всё же не выдержал:

— Ваше Высочество, можно мне его оставить?

Цзин Янь приоткрыл рот, его смех прозвучал легко, беззаботно и в то же время прохладно, напоминая пронизывающий порыв предвесеннего ветра, но стоило ему взглянуть на Цяо Юя, как лицо его вновь смягчилось:

— Кошка — животное живучее, чай, не пропадет.

Цяо Юй гладил котенка по голове, осмотрел его заднюю лапку, с полминуты озадаченно раздумывал, а затем наконец подобрал имя:

— Большое имя будет Чуси, а домашнее... пускай дома зовут Няньнянь.

Он души не чаял в маленьком Няньняне, чесал ему подбородок и возился с ним:

— Няньнянь, Няньнянь, наступил Новый год!

Спустя некоторое время Цзин Янь держал на руках Цяо Юя, а Цяо Юй держал Няньняня — один обнимал другого, — и они наконец спустились с софоры. Цяо Юй обошел вокруг двора, выбрал самое просторное и залитое солнцем место, долго ковырял землю маленькой деревянной дощечкой, после чего бережно закопал косточку и даже установил рядом табличку. Грязь испачкала ему все лицо, превратив мальчика в чумазого котенка.

Он не отставал от Цзин Яня с расспросами:

— А в следующем году вырастут плоды?

Цзин Янь терпеливо отвечал ему:

— Наверное, нет.

Цяо Юй снова заливисто засмеялся, вовсе не расстроившись:

— Тогда через год?

Цзин Янь ответил:

— Наверное, тоже нет.

Цяо Юй закружил вокруг места, где была закопана косточка:

— А через три года? Через четыре? Через пять?

Сам задавая вопросы, сам на них и отвечал:

— Ничего страшного! Когда-нибудь мое дерево мушмулы вырастет большим и высоким, и на нем повиснут желтые-прежелтые плоды.

Цзин Янь с улыбкой покачал головой, прогнал его в дом умыться и помог расставить на столе тарелки с едой. Перед тем как войти внутрь, Цзин Янь повернулся к маленькой деревянной дощечке, вздохнул, поднял неподалеку валявшуюся разбившуюся косточку мушмулы и зарыл ее рядом. Та косточка была куда полнее и толще, а потому пустить корни и прорасти ей было гораздо проще, чем той сморщенной.

В ночь Чуси нельзя было ложиться рано, требовалось бодрствовать до наступления полуночи. Когда Цзин Янь вошел в дом, Цяо Юй был весь в земле и вовсю катался по полу вместе с Няньнянем.

Услышав шум у двери, Цяо Юй поднял котенка и взволноваленно произнес:

— Ну-ка, Няньнянь, покажи Вашему Высочеству земной поклон.

Вероятно, между ними обнаружилось какое-то странное сходство и чудесная связь: Няньнянь давно растеряло всю свою недавнюю свирепость, превратившись в мягкий, словно без костей, комочек. Беспрекословно подчиняясь Цяо Юю, оно согласно замяукало в сторону Цзин Яня.

К сожалению, Цзин Янь на эти уловки не покупался. Поддразнивая Цяо Юго, он произнес:

— А ну-ка, Сяо Юй, мяукни мне разок и тоже сделай поклон, тогда я дам тебе новогодний подарок.

Цяо Юй просительно уставился на Цзин Яня, пытаясь определить, шутит тот или говорит всерьез, но в конце концов не выдержал искушения и вместе с прижимаемым к груди Няньнянем наклонил голову набок:

— Мяу, мяу-мяу, мяу-мяу-мяу?

До чего же это было умилительно!

Цзин Янь сидел рядом, подперев рукой лоб, и абсолютно ничего не мог с ним поделать. Достав из рукава красный конверт — цвет которого не был получен фабричной покраской, а наносился вручную, мазок за мазком, да к тому же был расписан пожеланиями счастья и удачи, — он протянул его мальчику.

Цяо Юй принял конверт. Тот был туго набит, а на его лицевой стороной красовалась надпись:

— Моему маленькому другу — Сяо Юю.

Разворачивая конверт, Цяо Юй сладко-сладко думал о том, что он — маленький друг Наследного принца.

Маленький друг! Самого! Наследного! Принца!

Я — маленький друг Наследного принца!

Я — Сяо Юй Наследного принца!

Стоило развернуть конверт, как в его ладонь скатилась связка деревянных бусин — тяжелая, едва не оттягивающая руку, а вслед за ней выпало несколько изящных, затейливой формы золотых и серебряных слитков. Цяо Юй торопливо поднес обе руки к самому лицу, чтобы получше разглядеть браслет. Тот был собран из мельчайших, плотно пригнанных друг к другу бусин, от которых исходил успокаивающий аромат. Цяо Юй помнил этот запах — так пахло от изваяния Бодхисаттвы в маленькой молельне бабушки.

Бабушка рассказывала ему, что эти бусины вырезаны из сандалового дерева и обладают невероятной ценностью; когда он вырастет и женится, их нужно подарить жене, чтобы они принесли им обоим мир, благополучие и скорое рождение детей.

Цяо Юй остолбенел и принялся пересчитывать их по одной: ровно сто восемь штук. Отшлифованные до гладкости и округлости, наощупь они казались шероховатыми, потому что на каждой бусинке было вырезано по изречению. Он долго всматривался: из-за того, что бусины были крошечными, а иероглифы теснились плотной толпой, ему с трудом удалось разобрать лишь несколько фраз с пожеланиями здоровья, мира, согласия и исполнения всех желаний для потомков рода. Сто восемь бусин, сто восемь благословений — даже просто прочесть их стоило такого труда, не говоря уже о том, чтобы вырезать всё это вручную, по крошечке, как делал Цзин Янь.

Ошеломленно зажав в руках связку бусин, он даже забыл оттолкнуть ластящегося у ног Няньняня. Глаза его округлились и слегка покраснели, и лишь спустя долгое время он запинаясь произнес:

— Ты... сколько же времени ты их вырезал?

Их было слишком много, и это было слишком утомительно. Цяо Юй хотел, чтобы Наследный принц ценил его и любил, но ему было невыносимо жаль утомлять принца, невыносимо думать о том, что тот страдал.

В голосе Цяо Юя прорезались нотки слез:

— Мне не нужно всё это...

Призрак полуприкрытых черно-глубоких зрачков Цзин Яня сузился, брови резко сошлись на переносице. Он легко провел пальцем по лицу Цяo Юя: кожа на его подушечках пальцев и кончиках была покрыта бесчисленными мелкими порезами, но сам он по-прежнему говорил легко и непринужденно:

— Сам же говорил — плакать нельзя, помнишь? Не плачь. Тебе дарят вещь для того, чтобы ты радовался, какая тут печаль? К тому же это новогодний подарок, он должен быть достаточно дорогим, чтобы оградить твой возраст от бед. Сейчас у меня под рукой нет ни драгоценных камней, ни жемчуга, так что пришлось вложить побольше сил и стараний. Не думай ни о чем другом.

Он замолчал, перехватил руку Цяо Юя и надел четки ему на запястье:

— Нравится?

Сдерживая дыхание и боясь даже вздохнуть полной грудью, Цяо Юй не позволил слезам пролиться и, внимательно разглядывая браслет, отчаянно закивал.

Нравилось. До такой степени нравилось, что от переполнявших сердце чувств оно начинало саднить.

Цзин Янь разгладил брови:

— Ну и прекрасно.

Хоть он и не верил ни в богов, ни в Будду, сейчас он произнес со всей серьезностью:

— Лишь бы ты был под защитой всех небожителей и Будд, в мире и благополучии.

Цяо Юй снова и снова перебирал четки, бережно прижимая их к груди — он не разрешал прикасаться к ним даже Няньняню — и легонько подергал Цзин Яня за рукав.

Цзин Янь повернул к нему голову и спросил:

— Что такое?

http://bllate.org/book/22699/2404452

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь