Готовый перевод The Ugly Maid and Her System Raise the Crippled Exiled Prince / Горничная с системой кормит ссыльного князя: Глава 10

Отряд снова тронулся в путь. Тяжелее всего приходилось Вэй Мину и Чжаоди, но ни один из них не пожаловался на усталость — оба боялись потребовать лишнего движения и встревожить Чу Цзюэ. Стараясь действовать слаженно, они толкали и тянули повозку, и казалось, этому бесконечному пути не будет конца.

В полдень отряд остановился на привал.

Ню У отыскал у обочины кривобокое дерево, привязал к его стволу лошадь и уселся рядом, прислонившись спиной к коре. Достав из матерчатой сумки лепешку, он разломал ее на небольшие кусочки и стал по одному бросать в рот. Ма Лю тут же подсел ближе, выхватил у него кусок и принялся шумно пережевывать. Чжао Ци и Чжоу Ба тоже подтянулись к ним, деля между собой остатки лепешки и мяса.

Служанка госпожи Лю вынесла из кареты пиалу с горячей кашей — оставалось только гадать, как им удавалось разводить огонь и варить еду прямо на ходу: то ли прихватили с собой небольшую угольную печку, то ли раздобыли еду в какой-то из пройденных деревень. Каша была рисовой, густой, от нее поднимался пар, а на поверхности плавало несколько ягод годжи. Служанка поднесла пиалу госпоже Лю, та взяла ее и неторопливо сделала глоток.

Чжаоди присела на корточки у дороги и посмотрела на эту пиалу.

Рисовая каша. Пар. Годжи.

За двенадцать лет, что она прожила в доме Ван, самой лучшей едой для нее была пиала белого риса по случаю Нового года. Доводилось ли ей пробовать рисовую кашу? Доводилось. Когда Ван сидела в послеродовом периоде и целых полмесяца ела рисовую кашу, ей перепала одна пиала с самого дна котла. Жидкая, почти без риса, но горячая.

Чжаоди отвела взгляд.

Смотреть дальше не было смысла — ту пиалу ей никто не предложит.

Она засунула руку за пазуху и вытащила свою лепешку. Серую, жесткую, всю в отпечатках рассыпанных по ее груди серебряных монет.

Она отломила маленький кусочек и отправила в рот.

Сухой, твердый, шершавый. Словно жуешь песок или опилки. Вкус тоже оставлял желать лучшего: отзывалась застарелая затхлость и легкая кислинка — то ли мука испортилась, то ли пролежала в амбаре слишком долго.

Но жевала она медленно и очень тщательно. Каждый кусок во рту перерабатывала так долго, пока там совсем ничего не оставалось, и только после этого глотала.

Она уже привыкла есть такую пищу. Называть это «привычкой» было даже чересчур, скорее — «кроме этого ничего нет». Радуйся уже тому, что хоть что-то перепало, чего еще перебирать?

Она завернула оставшуюся лепешку обратно и спрятала за пазуху.

Половину.

Тот кусочек, что она отломила, составил ровно половину всей лепешки. Вторую половину она сберегла.

Оставила для Чу Цзюэ.

Он нуждался в еде куда больше ее самой. Получив такие страшные раны, он горел в лихорадке, его плоть гноилась, и без хоть какой-нибудь подпитки он едва ли протянул бы еще несколько дней.

Она не могла позволить ему умереть. Если он умрет, ей тоже не выжить.

И дело было вовсе не в нем — ради себя самой.

Чжаоди поднялась на ноги и подошла к повозке.

Вэй Мин примостился рядом с телегой и поил Чу Цзюэ из фляги. Сегодня Чу Цзюэ выглядел еще хуже, чем вчера: лицо стало совсем серым, трещины на губах углубились, а дыхание сделалось частым и прерывистым.

Его глаза были закрыты. С самого начала пути он еще ни разу их не открыл. Чжаоди не понимала, в беспамятстве он или просто спит, а может, пребывает в том полусонном состоянии между бредом и явью.

Она достала из-за пазухи припасенную лепешку. От ее тепла та слегка согрелась и уже не казалась такой ледяной.

Раскрошив её на еще более мелкие кусочки, она протянула их Вэй Мину.

— Накорми его, — произнесла она.

Вэй Мин опустил взгляд на крошки, затем поднял его на нее.

Его глаза на мгновение задержались на угощении — жалко выглядящих серых кусочках, на разломах которых еще виднелись непромешенные комочки муки. Потом он перевел взгляд на ее лицо, на секунду замер на ее губах — потрескавшихся, бескровных, шелушащихся, которые всем своим видом выдавали недоедание.

— Ты сама-то поела? — спросил он.

— Поела, — ответила Чжаоди.

Лицо ее при этом осталось абсолютно спокойным. Ни единой эмоции на нем не отразилось, а голос звучал буднично, так, будто она говорила о самой заурядной вещи на свете.

Вэй Мин помолчал, разглядывая ее. Он не поверил, но допытываться не стал. Собрав крошки, он бросил их в воду во фляге, а когда они размякли, принялся по ложечке вливать еду в рот Чу Цзюэ.

Чу Цзюэ по-прежнему не открывал глаз. Но его губы зашевелились, и то, что попадало в рот, он послушно сглатывал. Это были добрые перемены.

Чжаоди присела рядом и наблюдала, как Вэй Мин кормит больного ложка за ложкой.

Кадык Чу Цзюэ ходил вверх-вниз, и каждое глотательное движение явно стоило ему остатков сил. И все же он глотал. Раз, второй, третий.

Первая порция закончилась.

Следом ушла и вторая.

Чжаоди мысленно вела счет. Три крошечные горстки — едва ли половина лепешки. Но по крайней мере, он поел.

Вэй Мин скормил ему последние крохи, плотно закрутил пробку фляги и отложил ее в сторону. Посмотрев на Чжаоди, он чуть приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать.

Слова благодарности, вежливую банальность или упрек в духе тебе не стоило этого делать.

Но в конце концов он не произнес ни звука. Лишь одарил ее долгим взглядом, в котором таилось нечто неопределенное.

Благодарность.

Пытливый допрос.

Непонимание.

Он понятия не имел, зачем какой-то девчонке на побегушках возиться с этим всем. Но спрашивать не стал.

Отряд снова тронулся в путь.

Чжаоди плелась позади, упершись руками в телегу и опустив голову. Мозоли на ступнях снова лопнули, и сквозь подошвы проступили темные влажные пятна. Каждый шаг отдавался такой болью, словно босые ноги ступали по раскаленным добела железным пластинам.

Но она не останавливалась.

И не жаловалась.

Просто чуть замедлила шаг и, сжав зубы, шагала вперед — шаг, еще шаг и снова шаг.

Когда солнце клонилось к закату, отряд снова встал на привал.

Ню У объявил, что ночевать будут прямо здесь — на голой придорожной поляне, где не было ни храма, ни стен, ни даже дерева. Пустырь, заросший побулевшей сухой травой, которую вовсю трепал холодный ветер.

— Располагаемся на ночлег! — Ню У привязал коня к валуну и сам растянулся на относительно ровном участке земли.

Чжаоди опустилась на колени у повозки.

Не то чтобы она делала это нарочно — ноги просто отказывались её держать. Мозоли на стопах стирались до мяса, снова лопались и снова стирались, и сейчас ступни казались совершенно онемевшими. Ей требовалось лишь присесть, хотя бы ненадолго.

Она села, прислонившись спиной к деревянному колесу телеги. Древесина неприятно впивалась в спину сквозь одежду, но она даже не шевельнулась.

Ее глаза были прикованы к вечернему небу. Закатное солнце окрасило горизонт в багряные тона, и те слоями ложились друг на друга, будто пролитая краска. Очень красиво.

В этот момент в памяти сама собой всплыла фраза — ничто прекрасное не длится вечно.

Как бы хорош ни был закат, ночь все равно наступит.

А с наступлением темноты подует еще более свирепый ветер, ударят холода, и шагать станет еще труднее.

Завтра снова в путь.

И послезавтра тоже.

А за ним настанет день еще дальше. Десять дней, двадцать дней, месяц, два. Две тысячи ли пути — словно бесконечная река, у которой не видно другого берега.

Если полагаться только на эту лепешку, сил Чу Цзюэ никогда не восстановить. Без нормальной еды исцеление затянется надолго, а так продолжаться не может. Пусть она сама поголодает, но Чу Цзюэ — ни в коем случае.

http://bllate.org/book/22722/2407353