Я никогда не смогу сойти с ума, никогда не смогу стать бродягой, это просто немыслимо.
За площадью остановился старый белый фургон Фольксваген. Из одной двери вышел пухлый, одетый в случайные вещи мужчина, а со стороны другой выпрыгнула пухлая, небрежно одетая женщина. Они открыли задние двери и начали выгружать ящики со свежими цветами. Я бросил окурок на асфальт, поправил сумку и вернулся на автобусную остановку, где позвонил отцу. Он был раздражен и зол, сказал, что я приехал не вовремя, что сейчас у них маленький ребенок, и заявляться так прямо к порогу — свинство, они не смогут меня принять. Мне следовало позвонить раньше, тогда всё можно было бы уладить. А теперь должна приехать бабушка, и еще один коллега собирается в гости. Я ответил, что всё понял, извинился, что не позвонил заранее, и мы повесили трубку.
Я постоял с телефоном в руке, собираясь с мыслями, а затем набрал номер Хильд. Она сказала, что я могу остановиться у нее, и прямо сейчас приедет за мной.
Через полчаса я сидел рядом с ней в ее старом фольксвагене гольф, мы ехали за город, окна были открыты, солнце слепило глаза. Она рассмеялась и сказала, что от меня отчаянно воняет. Как только приедем, я должен сразу пойти в душ. После этого мы сможем посидеть в заднем саду дома, там достаточно прохладно, к тому же она сможет приготовить мне завтрак — судя по моему виду, мне это было просто необходимо.
Я прожил у Хильд три дня, этого времени хватило, чтобы мама перевела немного денег на мой банковский счет, после чего я сел на поезд до Бергена. Шел, должно быть, второй половине дня, когда солнце заливало поросшие лесом пейзажи Южного Агдера, и эта земля по-своему впитывала солнечный свет: воды озер и рек искрились и переливались, густые хвойные деревья блестели, лесная подстилка отливала краснотой, а дуновение ветра заставляло трепетать и подмигивать листву лиственных деревьев. В глубине этой игры света и цвета тени росли и сгущались. Я долго стоял у стекла в последнем вагоне, вглядываясь в эти детали, а пейзаж всё продолжал проноситься мимо, словно его отбрасывали назад, заменяя новым, текущим сплошным потоком, рекой из пней и корней, горных вершин и вырванных с корнем деревьев, ручьев и изгородей, внезапно мелькавших распаханных склонов, усыпанных фермерскими домиками и тракторами. Неизменными оставались лишь рельсы подо мной и две точки солнечного света, неотступно отражавшиеся на полотне. Это поистине странное явление. Они выглядели как два неподвижных светящихся шара, хотя поезд мчался со скоростью более ста миль в час, а расстояние между этими шарами оставалось абсолютно непоколебимым.
В течение всей поездки я несколько раз возвращался на то место, чтобы посмотреть на световые шары. Они поднимали мне настроение, делая почти счастливым, словно в них таилась надежда.
В остальное время я сидел на своем месте, курил, пил кофе, читал газеты, но не книги — мне казалось, что чтение может повлиять на мои тексты, лишить меня той искры, с помощью которой я пробился в академию творческого письма. Через некоторое время я достал письма Ингвир. Я носил их с собой весь летний сезон, места сгибов протерлись почти до дыр, а содержание я знал почти наизусть, но они излучали внутреннее сияние, и каждый раз, разворачивая их, я прикасался к чему-то прекрасному и живому. Это была она — и такая, какой я запомнил ее во время нашей единственной встречи, и такая, какой она представала со страниц своих писем, но это было и будущее, ожидавшее меня впереди, неведомое. Она отличалась от всех остальных, была такой особенной, и самое странное, что, думая о ней, я и сам словно преображался, становился особенным. Мне больше нравился я сам, когда я думал о ней. Мысли о ней будто очищали что-то внутри меня, давали мне шанс начать всё заново или переносили куда-то в другое место.
Я прекрасно понимал, что она — та самая, я понял это с первого же взгляда, но, пожалуй, дело было не в какой-то конкретной мысли, а лишь в ощущении: то, что было в ней, тот проблеск света в ее глазах — это именно то, во что мне хотелось погрузиться с головой или с чем хотелось делить каждый день.
И что же это было в конце концов?
О, некое интуитивное понимание сути вещей или самого мгновения, похожее на смех, который только что утих, чтобы возобновиться с новой силой в следующую же секунду. В ее присутствии всегда ощущалось какое-то раздумье, граничащее с сомпением, — хотя она и была готова отбросить его, но неизменно опасалась обмана. В ней жила хрупкость, но не слабость.
Мне так нравилось говорить с ней, так нравилось вести с ней переписку. На следующее утро после нашей встречи она была первым, о чем я подумал, хотя само по себе это ничего не значило — подобные вещи случались часто. Но на этом всё не закончилось, я думал о ней каждый день, и вот уже четыре месяца подряд.
Я не знаю, чувствует ли она то же самое по отношению ко мне. Возможно, и нет, но по тону ее писем я видел, что это пробудило в ней определенные надежды и притяжение.
Во Флёре мама переехала из таунхауса в цокольную квартиру дома в Долине Ангелов, что в десяти минутах ходьбы от центра города. Расположение было отличным: с одной стороны подступал лес, с другой раскинулось поле, упиравшееся в реку. Но сама квартира оказалась крошечной, студенческой — одна большая комната с кухней и ванной, не более того. Она собиралась оставаться там, пока не найдет в аренду жилье получше или даже не купит собственное. Я думал пожить у нее пару недель перед отъездом в Берген, чтобы писать, но она предложила мне занять дачный домик ее дяди Стейнара, который прятался в лесу на горе возле фермы моих дедушки и бабушки. Она подвезла меня на машине, мы выпили по чашке кофе возле дома, после чего она уехала, а я вошел в хижину. Сосновые стены, сосновый пол, сосновый потолок и сосновая мебель. Пара домотканых ковриков, несколько простых картин. Корзина с пачкой журналов, камин, маленькая кухня.
Я придвинул обеденный стол к стене без окон, разложил с одной стороны стопку бумаги, с другой — стопку кассет, и сел. Но писать не мог. Ощущение пустоты, впервые посетившее меня на Антипаросе, вернулось, я узнал его, оно было точно таким же, как прежде. Мир был пуст или изначально не содержал в себе ничего, кроме простой декорации, и сам я тоже был пуст.
Я рухнул на кровать и проспал два часа. Когда я проснулся, снаружи уже сгущались сумерки. Сине-серое сияние ночного неба окутывало лес вуалью. Мысль о письме по-прежнему вызывала во мне глухое сопротивление, поэтому я решил надеть обувь и пройтись.
На опушке леса тихо журчал водопад, а во всем остальном царила абсолютная тишина.
Нет, откуда-то донесся звон колокольчика.
Я пошел по тропинке вдоль ручья, углубляясь в горный лес. Ели стояли высокие и мрачные, земля у их корней поросла мхом, повсюду виднелись узловатые корни. Кое-где тонкие молодые лиственные деревца пытались тянуться вверх, к свету, а в некоторых местах вокруг поваленных стволов образовались крошечные поляны. Вдоль ручья тянулись открытые участки — здесь вода, разумеется, бурлила, пенилась и неслась вперед, срываясь вниз по скалам и камням. Вокруг же простирался непроницаемый темно-зеленый хвойный лес. В ушах звучало собственное дыхание, и пока я поднимался наверх, сердце колотилось в груди, билось в горле, отстукивая ритм в висках. Шум бегущего водопада усиливался, и вскоре я стоял на той самой огромной скале, глядя сверху на исполинский омут, где вода срывалась вниз по отвесным голым камням.
Это было поистине прекрасно, но для меня бесполезно. Я углубился в чащу рядом с водопадом и полез на голые скалы, намереваясь карабкаться по ним вверх добрую сотню метров, пока не доберусь до самой вершины.
Небо было серым, а вода, катившаяся следом за мной, сияла прозрачностью стекла. Мхи под ногами насквозь промокли и порой полностью проседали, из-за чего мои ботинки скользили, обнажая черную твердь камня.
Вдруг прямо перед моими ногами что-то прыгнуло.
Я от неожиданности оцепенел и замер на месте. Казалось, даже сердце перестало биться.
Мимо промелькнуло маленькое серое создание. Это была мышь или какой-то другой грызун.
Я попытался выдавить из себя улыбку. Продолжил карабкаться выше, но крошечный страх уже пустил корни в моей душе, и теперь разглядывать этот темный, угрюмый лес стало неприятно. Прежний ровный шум водопада, казавшийся мне таким целительным, приобрел угрожающие нотки, заглушая любые звуки, кроме моего собственного дыхания, и спустя пару минут я повернул назад и стал спускаться.
Возле лагеря было сложено из камней кострище, я присел на него и закурил сигарету. Наверное, было около одиннадцати или половины двенадцатого.
http://bllate.org/book/22732/2408741
Готово:
