Готовый перевод The Iron Triangle Guards a Loyal Minister / Хань Сун: Железный треугольник спасает Юэ Фэя: Глава 8

Другие послы тоже один за другим зашумели, и в тронном зале тут же раздались гневные окрики: Наглец! Смерти ищешь! — что резко контрастировало с молчанием чиновников Великой Сун.

Ваньянь Гао в упор уставился на Цзи Сяоланя, его грудь тяжело вздымалась, словно он пытался сглотнуть эту горечь. Он знал: если он сейчас спасует, то не только потеряет лицо перед Южным двором, но и по возвращении в Великую Цзинь не избежит ответственности. Однако это пари было до того нелепым, что согласиться на него — всё равно что выставить на позор всё императорское семейство Великой Цзинь.

— Ну и шутник же этот Цзи Юнь! — он яростно сжал зубы, и его голос звучал хрипло, как разбитый гонг. — Этот князь принимает пари! Только если стальная конница Великой Цзинь и вправду растопчет Линьань, не то что миллион лянов — даже ваш Императорский храм предков придётся перенести в Чжунду!

— Отличный выбор! — Цзи Сяолань хлопнул в ладоши, а его курительная трубка издала в ладони звонкий стук. — Раз так, то попросите генерала Ваньяня составить расписку, чтобы потом не отказываться от своих слов.

После этих слов воздух в зале словно стал ещё холоднее. Никто не ожидал, что Ваньянь Гао действительно согласится на пари, причём проявит такую упрямую прямолинейность, совершенно не умея приспосабливаться. Цзи Сяолань бросил взгляд на Хунли, и Хунли одобрительно кивнул: пусть Ваньянь Гао возвращается, сможет ли император Золотой Империи Цзинь простить его?

Ваньянь Гао широко раскрыл глаза, собираясь возразить, но тут увидел, как Хунли медленно поднялся с трона. Его взгляд скользнул по залу, а голос, хоть и не громкий, нёс в себе сокрушительную мощь:

— Раз условия пари определены, то и условия мирного договора следует прояснить до конца.

Он поднял руку в знак, и Хэ Шэнь, бережно поддерживая свиток из жёлтого шёлка, вышел вперёд, развернув его на стоящем в центре зала низком столике.

— Во-первых, — громко произнёс Хунли, — Великая Цзинь должна по-императорскому протоколу отправить императоров Хуэйцзуна и Циньцзуна обратно на родину, а всех членов императорского рода, захваченных в плен в годы правления Цзинкан, надлежит немедленно вернуть.

Едва замолкли его слова, среди послов Цзинь поднялось волнение. Среди сунских сановников тоже зазвучали споры: возвращение двух императоров? А что делать ему самому? Но все они не знали, что человек перед ними — вовсе не прежний Чжао Гоу, и с его политической хваткой никто не сможет отнять у него императорский трон, тем более при поддержке Цзи Сяоланя, Хэ Шэня и других. К тому же, стоило Юэ Фэю, Хань Шичжуну и остальным уразуметь всю суть дела, как они тоже встали бы на его сторону.

— Во-вторых, — голос Хунли не изменился, — границей между двумя государствами станет Яньшань, который будет принадлежать им обоим, а Великая Цзинь должна вернуть все земли Великой Сун, что находятся под её оккупацией.

В глазах чиновников партии войны мгновенно вспыхнул свет. Хань Шичжун резко сжал кулак до белизны в суставах — сколько же их товарищей пролили кровь в ожесточённых боях, но так и не смогли вернуть эти родные земли, а император заговорил об этом именно сейчас! Лю Ци слегка подался вперёд, его взгляд, острый как у ястреба, впился в реакцию послов Цзинь.

— В-третьих, — продолжил Хунли, — Великая Цзинь должна выплатить Великой Сун военную контрибуцию в размере двадцати миллионов лянов серебра в качестве компенсации за ущерб от многолетних войн.

— В-четвёртых, — Хунли не обратил внимания на поднявшийся среди послов шум, и его голос резко приобрёл суровые нотки, — Великая Цзинь должна отправить послов с изъявлением вассальной зависимости от Великой Сун, ежегодно присылать дань и вечно оставаться нашим данником.

— Ты! — Ваньянь Гао затрясся от гнева, и даже палец, которым он указывал на Хунли, дрожал. — Император Южного двора совсем сошёл с ума? Стальная конница Великой Цзинь истоптала все Центральные Равнины, когда это мы кому-то подчинялись в качестве вассалов? Ты толкаешь нас к войне!

— Толкаем вас к войне? — Хунли приподнял брови, окинув взглядом стоявших на ступенях Юэ Фэя, Хань Шичжуна, Лю Ци и наконец переведя взгляд на Ваньянь Гао: — В годы Цзинкан ваши бронированные кони растоптали Бяньцзин, вы жгли, убивали и грабили, творя любые бесчинства! Императоры Хуэйцзуна и Циньцзуна были угнаны в плен в простых ситцевых одеждах, проходя через унизительный ритуал с баранами на шее, испив до дна чашу позора; женщины из императорского рода — от императриц и наложниц до принцесс и княжон — продавались вами за бесценок словно скот, подвергаясь надругательствам день и ночь, и многие не вынесли издевательств и приняли мученическую смерть на чужбине! Внутри Бяньцзиня было безжалостно истреблено более ста тысяч простых жителей, их плач сотрясал равнины, а кровь текла реками! Храм предков сожжен, книги уничтожены, накопления веков в одно мгновение обратились в пепел!

После этих слов Хунли чиновники партии войны воспылали праведным гневом, кто-то не удержался от возгласа: Прекрасно сказано, Ваше Величество! За такую кровавую дань нужно платить кровью! Даже те из партии мира, кто вроде Ван ЦыWэна, теперь опустили головы, лица их стали пепельными, и они больше не смели произносить ни слова о мирных переговорах — те замученные жители, те осквернённые члены императорского рода были неопровержимым доказательством, против которого нечего возразить.

Хунли сделал паузу, окинув взглядом гражданских и военных сановников в зале, а также побледневших послов Цзинь: Все эти годы ваши копыта при вторжении на юг не останавливались ни на миг! В землях Цзянхуай уничтожены плодородные поля, деревни и послы обратились в руины, сколько простого народа осталось без крова, вынужденного питаться плотью собственных детей! Армия Юй вела кровопролитные бои, отбив шесть уездов Сянъяна, вы же сговаривались с подлыми царедворцами, плели интриги против верных слуг и хотели сжить Юэ Фэя со свету — если бы не воля небес, сегодня здесь, боюсь, уже не было бы генерала Юэ!

Хунли снова сделал паузу, отпил чаю и продолжил: Я хочу задать вам всего один вопрос: будут ли ваши предки из рода Ваньянь стыдиться вас за такие поступки? Сможете ли вы посмотреть им в глаза на том свете, на Жёлтых Источниках? Смогут ли они поднять головы под девятью источниками? Даже если они вас простят, сможет ли Небо смотреть на это спокойно? Чего доброго, Небо в гневе низвергнет вас всех в Авичи, а в лучшем случае вы навеки обратитесь в животные пути. Потомок рода Ваньянь, если не повезёт, на сотни, на тысячи лет покроет себя позором, и мужчины из поколения в поколение будут рабами, а женщины — продажными девками!

Ваньянь Гао онемел от этих вопросов, его лицо из белого стало сине-зелёным, а затем лиловым, словно с него прилюдно содрали самую грязную изнанку под роскошным убранством стальной конницы Великой Цзинь. Послы Цзинь за его спиной тоже затаили дыхание — те зверства времён Цзинкан были основой, которой они кичились как своими блестящими военными победами, но в то же время они оставались самыми незаживающими шрамами, которые не выносили на свет. Теперь же, когда Хунли с болью в каждом слове сорвал с них покровы, даже дыхание отдавалось жгучей болью.

Хунли немного пересохло в горле, и он, не продолжая говорить, посмотрел на Цзи Сяоланя.

Цзи Сяолань продолжил: Поэтому мы выдвигаем такие условия, хотя они и суровы. Но всё это ради вашего же блага, чтобы дать вам шанс исправиться! Так вы сможете поднять головы, когда на Жёлтых Источниках встретите предков рода Ваньянь, и Небо смягчит наказание для вас, и потомки вашего рода Ваньянь смогут поднять головы перед всеми людьми в Поднебесной. Так что наш император спасает вас. Вы должны поблагодарить Великую Сун!

Это называется платить добром за зло! — подал голос и Хэ Шэнь. — Вы совершили столько ошибок против Великой Сун, даже разгневали Небеса! Но что же наш император? Он каждый день только и думает о том, как вас спасти. Поглядите на Поднебесную, где ещё можно найти столь великого и милосердного императора?

Во Дворце Чуйгун эти слова Цзи Сяоланя, наполненные простонародным простодушием и едкостью, и поддакивание Хэ Шэня о великом милосердии упали, как два камня в кипящую воду, мгновенно взметнув тысячу волн.

Чиновники партии войны сначала затаили дыхание, а затем разразились сдерживаемым тихим смехом, и даже такой военачальник, как Хань Шичжун, не удержался от широкой улыбки. Их годами душила обида от высокомерия послов Цзинь и уступок партии мира, и теперь, видя, как Цзи и Хэ столь абсурдным образом затыкают рты послам Цзинь, они чувствовали необычайное облегчение.

Один седобородый старый генерал поглаживал бороду и тихо говорил стоявшему рядом коллега: Острый язык господина Цзи, боюсь, опаснее копья генерала Юэ, в пару слов сбил спесь с этих цзиньских псов!

А у другого молодого гражданского чиновника заблестели глаза: Слова господина Хэ хоть и звучат абсурдно, но в каждом слове есть своя правда — мы стоим на стороне небесного пути и сердец людей, чего нам их бояться?

Ваньянь Гао чувствовал, как прилив крови ударил ему в самую макушку, а перед глазами заплясали чёрные круги. Он много лет сражался на полях сражений и повидал бесчисленное множество словесных баталий, но ещё никогда никто не тыкал ему в лицо, опутывая слоями кандалов из небесного пути и предков. Цзи Сяолань и Хэ Шэнь пели дуэтом, преподнося суровые требования Великой Сун как спасение и выставляя напоказ кровавые долги Великой Цзинь, и каждое их слово было словно закалённая в льдине игла, причиняя ему жгучую боль во всём теле, но возразить было нечего.

Чушь собачья! — яростно взревел Ваньянь Гао, чей голос сорвался от предельного гнева. — Моя Великая Цзинь основана на силе оружия, наши земли расширены стальной конницей, откуда взяться речам о прощении! Позор Цзинкан — это бессилие и ничтожность Южного двора, вы сами напросились на унижение! А теперь хотите парой цветистых фраз перевернуть чёрное и белое, принуждая Великую Цзинь признать вассалитет и платить дань, это просто несбыточные мечты!

Ой-ой-ой-ой! — Цзи Сяолань изобразил глубочайшее разочарование, после чего повернулся к сановникам с видом обиженного просителя: — Вы только послушайте, вы только послушайте, рассудите сами, разве это человеческие слова? Кое-кто благодаря заслугам предков обрёл силу, возомнил о себе невесть что и стал творить бесчинства, не сдерживая себя, пока окончательно не разгневал небесный путь и не оказался на краю пропасти, где ему грозит падение в Авичи. Но именно в этот момент тот, кого они угнетали, не помня зла, сам хочет протянуть руку помощи, чтобы они опомнились и вернулись на праведный путь. А эти люди? Они смотрят на это как на вражду! И ещё произносят слова неблагодарности! Скажите мне, кто из вас видел столь бесстыдных неблагодарных негодяев?

В конце Цзи Сяолань поклонился Хунли: О император! И подумать не мог, что ваша доброта пошла прахом.

Полководцы партии войны сначала опешили, а затем не удержались от тихого смеха. У Хань Шичжуна был самый прямой нрав, и сейчас он громко рассмеялся: Слова господина Цзи абсолютно верны! Наш император проявил доброту, а её приняли за ослиное усердие! Эти цзиньские собаки просто не знают благодарности! Стоявший рядом с ним Лю Ци тоже слегка кивнул, а в глубине его глаз мелькнуло одобрение — хоть эти слова и звучали крайне нелепо, они приносили больше облегчения, чем крики из сотен глоток «смертью защитим Цзинь!». Несколько молодых военачальников и вовсе не смогли сдержаться, уголки их ртов расползлись до ушей, и во взглядах, брошенных на послов Цзинь, появилось больше насмешки, словно они смотрели на глупцов, не ведающих, что творят.

Стражники в углу зала тоже с трудом сдерживали эмоции. Цяньцзянь то сжимала, то разжимала рукоять меча, а на её лице застыло нескрываемое злорадство — эти послы Цзинь обычно бесчинствовали вокруг постоялого двора, а теперь пара слов господина Цзи заставила их проглотить муху, какое же это было наслаждение! Несколько тайных агентов Управления императорского города переглянулись, пряча улыбки в уголках глаз, находя методы этих двух господ куда более восхитительными, чем настоящее оружие.

Послы Цзинь уже давно шумели наперебой. Тот бородатый военачальник, что хватался за меч, орал благим матом, и если бы его крепко не держали со всех сторон, он бы точно бросился в драку. Лицо заместителя посла посинело, губы дрожали, он хотел было возразить, но цикл возмездия Небес, о котором вещал Цзи Сяолань, лишил его всяких слов — они были варварами, верили в духов и демонов, чтили предков, и именно по этому больному месту бил Цзи Сяолань, попадая прямо в цель. Даже несколько неизменно спокойных стратегов сейчас нахмурили брови, поглядывая на Ваньянь Гао с немалой тревогой — если так пойдёт и дальше, они и впрямь запутаются в чужих абсурдных доводах.

Грудь Ваньянь Гао тяжело вздымалась, кадык ходил вверх-вниз, судя по всему, он был вне себя от ярости. Глядя на скрытые или явные улыбки чиновников Великой Сун в зале и слушая неторопливый тон Цзи Сяоланя, он чувствовал, как злость бьёт ему в голову. Он яростно хлопнул по столику и мрачно произнёс: Хватит упражняться в красноречии! Сегодня либо заключайте мир на условиях Великой Цзинь, либо... сойдёмся в битве!

После этих слов в зале мгновенно воцарилась тишина, и все взгляды приковались к Хунли.

Хунли медленно поднял руку, призывая всех к тишине. Он посмотрел на Ваньянь Гао спокойным, лишённым всяких эмоций взглядом: Таковы условия Великой Цзинь! Всё именно так: их предложил вчера ночью нашему императору во сне великий прародитель вашей Великой Цзинь. Он сказал, что его потомки совершили ошибку, разгневав небесный путь, и он надеется получить шанс исправить содеянное, поэтому и выдвинул эти условия. Так что это условия вашей Великой Цзинь, и я уже дал согласие вашему великому предку.

Едва Хунли произнёс это, во Дворце Чуйгун стало так тихо, что можно было услышать падение иголки, и даже завывающий за стенами дворца холодный ветер, казалось, был потрясён столь ошеломляющими словами и на время утих.

Первыми взорвались послы Цзинь. Ваньянь Гао качнулся назад на полшага, будто поражённый молнией, и с недоверием уставился на Хунли, его губы подёргивались, пока он наконец не выдавил: Что... что ты сказал? Прародитель нашей Великой Цзинь явился тебе во сне?!

Посол-заместитель за его спиной от испуга опрокинул стоявшую на столе чашку, и хрустальный звон расколотого селадонами фарфора прозвучал особенно резко в мёртвой тишине. Чушь собачья! Дух прародителя на небесах, с какой стати ему являться во сне тебе, императору Южного двора?!

Несколько пожилых цзиньских сановников побледнели, и взгляды, которыми они смотрели на Хунли, наполнились странным, необъяснимым страхом. Племя чжурчжэней всегда почитало предков, считая великого предка Ваньянь Агуду существом сродни божеству, и теперь, услышав о сне с участием прародителя, они, хоть и понимали всю абсурдность, не могли не испытать в глубине души трепет и сомнения — а вдруг... вдруг это и вправду была воля предка? Эта мысль вонзилась острой занозой, не позволяя им усидеть на месте, и их прежний воинственный пыл разом улетучился больше чем наполовину.

Чиновники же Великой Сун остолбенели от изумления. Хань Шичжун из партии войны сначала опешил, а затем разразился раскатистым смехом, который гулко разнёсся под балками зала: Мудр император! Явление духа прародителя означает, что Великая Цзинь должна сбиться с ложного пути и вернуться обратно! Вспыхнувший в глазах Лю Ци блеск не укрылся ни от кого, и хотя он молчал, но гордо расправил плечи — этот ход императора был куда мощнее оружия, он в одно мгновение полностью перетянул чашу весов великой справедливости на сторону Великой Сун.

Чиновники партии мира во главе с Ван ЦыWэном и вовсе потеряли дар речи, застыв с приоткрытыми ртами. Они никак не ожидали, что этот император додумается до столь нелепой отговорки о сне с прародителем, но оспаривать её не смели — разве это не значило бы оскорбить самого предка Великой Цзинь? И поддакивать тоже не решались — уж слишком дико звучало это заявление. Оставалось только стоять столбом, меняя цвет лица от бледного до синюшного, словно из них вынули душу.

Цзи Сяолань переглянулся с Хэ Шэнем, и в их глазах читались изумление и полное взаимопонимание. Цзи Сяолань постучал трубкой и неторопливо произнёс: Кажется, генерал Ваньянь мне не верит? Что ж, дело и вправду невероятное. Однако... — он резко сменил тон, обведя взглядом цзиньских посланцев: — Если дух вашего великого предка действительно видит, что его потомки заблудились и упрямствуют, он ведь тоже может разгневаться. Прошлой ночью во сне наш император слышал, как дедушка-предок сказал: если вы не соизволите исполнить его предсмертную волю, он уполномочит нашего императора проучить своих непутёвых потомков.

Хэ Шэнь вовремя сделал шаг вперёд, бережно поддерживая жёлтый свиток, и искренним голосом произнёс: Посмотрите на генерала, чернила на этом договоре написаны лично императором прошлой ночью, и говорят, что в момент написания за стенами дворца блеснул золотой свет — должно быть, это проявился дух предка на небесах. Он говорил так убедительно, будто видел всё своими глазами.

Юэ Фэй стоял посреди зала, в тяжёлых доспехах, отливавших холодом при свете свечей. Глядя на происходящее, на то, как послы из заносчивых превратились в посиневших от злости, последняя тень сомнения в его сердце окончательно рассеялась. Этот государь веёл себя странно, но всегда умел бить в самую точку самыми неожиданными путями.

Зрачки Ваньянь Гао резко сузились, словно его горло сжала невидимая рука, и дыхание стало прерываться. Он упорно вглядывался в безмятежное лицо Хунли, перевёл взгляд на свиток из жёлтого шёлка в руках Хэ Шэня и чувствовал, что чернила на нём жгут глаза, словно капли яда.

Прародитель явился во сне? — он резко усмехнулся, но в этой усмешке сквозила ничем не прикрытая паника. — Император Южного двора, неужели ты думаешь, что сочинив такую сказку, сможешь запугать храбрецов Великой Цзинь? Мой великий предок завоевал Поднебесную, уничтожил Ляо и разгромил Сун, обладал величайшим могуществом, разве станет он «являться во сне» какому-то правителю южного прибежища? Это просто осквернение памяти предков!

Осквернение предков? — брови Хунли слегка приподнялись, а тон вмиг стал суровым. — Тогда скажи мне, если дух твоего предка на небесах видит, как его потомки злоупотребляют силой, истребляют народ, творят столько злодеяний и при этом хвастаются этим как своими заслугами, станет ли он стыдиться таких непутёвых потомков?

Он шагнул вперёд, драконьи одежды зашуршали по полу, неся с собой непререкаемое величие: Прошлой ночью во сне дедушка-предок держал меня за руку и говорил со слезами на глазах, что поднимал войска ради свержения жестокого правления династии Ляо, а вовсе не для того, чтобы его потомки превратились в кровожадных шакалов! Он сказал, что кровавый долг Великой Цзинь перед Великой Сун должен быть возвращен; захваченные императоры и члены рода — возвращены; оккупированные земли — отданы! Иначе не стерпят небеса, и не защитят предки!

Эти слова прозвучали с такой силой, что пламя свечей в зале заметно затрепетало.

Лицо Ваньянь Гао сделалось цветом с печенью, холодный пот катился по вискам, пропитывая воротник из собольего меха. Он хотел возразить, но слова «не стерпят небеса, и не защитят предки» застряли в горле — это был страх, высеченный в костях каждого чжурчжэня, и даже будучи аристократом императорской крови, он не смел открыто возражать.

Ты... ты возводишь напраслину! — он резко вытащил меч из ножен, и холодный блеск отразился на его свирепом лице. — Разве мог великий предок Великой Цзинь сказать такое?

Наглость! — рявкнул Хунли, и в зале мгновенно воцарилась тишина. Хунли продолжил: Можешь не верить в сны! Но ты, и всё чиновничество Великой Цзинь, включая вашего императора, обязаны признать, что ваш великий предводитель — великий, милосердный и мудрый правитель, сравнимый с Яо и Шунем.

Рука Ваньянь Гао, державшая рукоять меча, замерла, будто обожженная этими словами. Сравнить предка с Яо и Шунем? Это высшая похвала, но произнесённая из уст императора Южного двора в сочетании с нелепой басней о сне заставила его чувствовать себя неуютно. Послы Цзинь за его спиной переглянулись, и кто-то невольно выпрямился — в конце концов, слова «предок равен Яо и Шуню» задели сокровенный трепет перед предком, и возразить на это означало проявить неуважение.

Слова Вашего Величества... — нерешительно заговорил дрожащим голосом один старый цзиньский чиновник, — предок и вправду был избранным небесами великим владыкой, только...

Только что? — подхватил Цзи Сяолань, взмахнув трубкой. — Раз вы признаёте, что предок был мудрым правителем, то в том, что он, преисполненный милосердия, желает искупить прошлые ошибки, нет ничего дурного. Или вы думаете, что дедушка-предок потворствовал бы бесчинствам потомков, обрекая их на вечный позор?

Старик онемел от этого вопроса и, виновато опустив голову, больше не смел произнести ни слова.

Хэ Шэнь тоже не остался в стороне и громко произнёс: Император прав! Если великий предок Великой Цзинь и вправду был мудрым правителем, он непременно отличит добро от зла! И раз теперь наш император передает его святую волю, то упорство Великой Цзинь в отказе подчиниться означает бунт против предков. Разведостойны такие неверные и неблагочестивые люди править государством? Сможет ли народ Великой Цзинь стерпеть, чтобы их собственный двор и их император были бунтовщиками и отступниками?

Рука Ваньянь Гао бешено дрожала на рукояти меча, а клинок отбрасывал беспорядочные блики при свете свечей. Заместитель посла Цзинь побледнел, резко схватил его за рукав и, понизив голос, отчаянно зашептал: Генерал, нельзя! Если нам пришьют клеймо «бунта против предков» и слухи дойдут до Чжунду, это... это же расшатает основы государства!

Эти слова подействовали на Ваньянь Гао как ушат холодной воды. К нему вернулось рассудок — этот император Южного двора вовсе не бредил во сне, он искусно сплёл сеть из понятий «предки» и «небесный путь», заставляя их либо принять унизительные условия, либо навлечь на себя позор предателей своих корней. Что бы они ни выбрали, Великая Цзинь не выиграет.

Ты... — меч Ваньянь Гао с грохотом упал на пол, он пошатнулся и врезался спиной в стоявший позади стол. Стоявшая на нём бутылка с вином скатилась на землю, залив пол ароматной жидкостью, но это не могло заглушить упадок в его голосе: Какой же выдающийся император Южного двора... Какое мастерство!

Хунли смотрел на его потерянный вид, сохраняя прежнее спокойствие: Я всего лишь передаю волю великого предка Великой Цзинь, какое здесь мастерство? Если генерал Ваньянь верит, поступайте согласно условиям; если не верите, можете вернуться и спросить своего императора, спросить народ Великой Цзинь, желают ли они видеть позор предков и гнев небес?

Ваньянь Гао чувствовал, как в ушах стоит гул, спокойные, но режущие как нож слова Хунли, перепалка Цзи Сяоланя и Хэ Шэня и шёпот заместителя посла о расшатывании основ государства вбивались в его голову тысячами плотных игл. Он в упор смотрел на Хунли, желтизна драконьих одежд рябила в глазах, и в какой-то момент ему действительно показалось, что сквозь эту слепящую желтизму проступило гневное лицо предка Ваньянь Агуды, холодно взиравшего на него, «непутевого потомка».

Нет... не может быть... — бормотал он, во рту у него пересохло, подступал кровавый привкус, словно что-то рвалось из груди наружу.

http://bllate.org/book/22739/2409402