Судебный пристав сказал:
— По словам доложивших ребят, в тот момент она была впрессована в поверхностный слой почвы на одной из могил.
Е Чэнь посмотрел на Цинь Сяоциня и произнес:
— Это, должно быть, список тайных агентов Аньли, только вот неизвестно, полный ли.
Цинь Сяоцинь ответил:
— С одного лишь списка толку нет, главное — неизвестно, где эти люди находятся. Государство Хуа такое огромное, не станем же мы искать их по каждой деревне и селению, к тому же, даже если найдем, не поймем, они это или нет, ведь мы и понятия не имеем, как они выглядят!
Е Чэнь подумал и решил, что тот прав: имелись только имена, и больше ничего, так что дело действительно предстояло сложное. Если настаивать на расследовании, на это уйдет колоссальное количество людских и материальных ресурсов.
После этого оба погрузились в задумчивость — это оказалось еще горше, чем не найти список вовсе. В этот момент Хуанфу Лэн вошел вместе с двумя людьми. Поманив рукой, те двое поставили принесенные с собой коробки с едой на стол, а затем стали выставлять одно за другим изысканные блюда, от вида которых у Цинь Сяоциня потекли слюнки. Из-за ранения он уже несколько трапез не ел мяса, а лекарь велел придерживаться легкой пищи.
Хуанфу Лэн, глядя на вид Цинь Сяоциня, не удержался от смеха и спросил:
— Хочешь поесть?
Цинь Сяоцинь заискивающе кивнул и произнес:
— Совсем чуть-чуть, самую малость.
При этом он даже показал размер большим и указательным пальцами.
Е Чэнь же с улыбкой заметил:
— Разве лекарь не говорил, что нужно питаться пресной пищей?
Цинь Сяоцинь бросил на него презрительный взгляд и бросил:
— Да что они смыслят! Какая может быть сила для восстановления здоровья без мяса? Ешь целыми днями одну травищу, аж оскомина во рту набилась.
Е Чэнь закатил глаза к потолку и протянул:
— Кажется, мясо не ел всего-то пару дней.
Это так разозлило Цинь Сяоциня, что он занес ногу, намереваясь пнуть Е Чэня, но едва выпрямил ногу, как громко взвыл — задел рану.
Хуанфу Лэн и Е Чэнь разразились смехом, не в силах сдержать улыбки. Смех смехом, а баловство баловством, но Е Чэнь все же осторожно помог Цинь Сяоциню дойти до стола и усесться.
Глядя на двух сидевших перед ним юношей, Хуанфу Лэн поднял чашу с вином и произнес:
— За вас двоих, молодежь! Как же прекрасно быть молодыми.
Все трое осушили чаши до дна, и Цинь Сяоцинь шумно вздохнул от удовольствия, вылитый старый пьяница.
Е Чэнь посмотрел на Хуанфу Лэна и спросил:
— Господин, вы уже взглянули на это?
При этом он протянул лежавший у него в руке сверток из вощеной бумаги.
Хуанфу Лэн махнул рукой и обронил:
— Список, который вы раздобыли?
Е Чэнь слегка удивился и произнес:
— Господин проницателен.
Цинь Сяоцинь в одиночку сделал глоток вина и усмехнулся:
— Не удивляйся. Ум моего непосредственного начальника — не то, с чем может сравниться разум обычного человека, иначе разве смог бы он больше десяти лет занимать пост главы Департамента Цензората!
Хуанфу Лэн лишь улыбнулся и ничего не ответил, а Е Чэнь вдруг осознал, что сам уподобился лягушке на дне колодца.
Цинь Сяоцинь продолжил:
— Господин, от одного лишь списка толку мало: ни мест пребывания, ни внешности мы абсолютно не знаем. Государство Хуа велико, и затеряться в нем этой паре дюжин людей — проще простого.
Хуанфу Лэн кивнул и отдал распоряжение:
— Позже вели переписчикам снять несколько копий. Во все места, где есть управы Департамента Цензората, разошлите объявления: те из списка, на ком нет смертных грехов против Государства Хуа, могут явиться с повинной и сдаться властям, тогда преследования не будет, они также смогут получить законный статус жителей Государства Хуа и право на постоянное проживание. Но тех, кто проявит упорство и заблуждение, ждет неминуемая смерть. Кроме того, к каждому объявлению приложите этот список.
Е Чэнь возразил:
— Господин, боюсь, это не совсем уместно.
Хуанфу Лэн осушил чашу до дна и, глядя на Е Чэня, знаком велел ему продолжать.
— Во-первых, если издать такое объявление, это вполне может заставить тех тайных агентов загнать себя в угол и причинить вред простому народу; во-вторых, даже если шпионы не станут действовать, сами люди почувствуют угрозу; в-третьих, если поднять такой шум и в итоге никого не поймать, не станет ли это поводом для насмешек над Департаментом Цензората? — продолжал Е Чэнь.
Хуанфу Лэн отложил палочки для еды и медленно произнес:
— То, что ты рассуждаешь, и верно, и неверно.
Цинь Сяоцинь перебил его:
— Господин, нельзя ли обойтись без этих заумных речей?
Хуанфу Лэн бросил на него косой взгляд и пояснил:
— Тайным агентам Аньли еще рано загонять себя в угол. Ведь они знают: если бы мы раскрыли их следы, почему мы стали бы не просто хватать их, а устраивать столь сложную игру с призывом сдаться? К тому же, прожив в моем Государстве Хуа добрый десяток мирных лет, станут ли они вдруг бросать все нажитое, да еще и жен с детьми здесь же, ради какой-то призрачной веры — как по-твоему, много ли найдется тех, кто будет выкладываться изо всех сил? В худшем случае, даже если кто-то отчаянный навредит простым людям, это все равно обойдется дешевле, чем ситуация, когда из-за утечки информации сотни тысяч приграничных воинов окажутся на краю гибели. Нельзя судить о вещах лишь по сиюминутной выгоде, нужно охватывать взглядом всю картину целиком и не упускать главного из-за мелочей — это главное табу при расследовании дел в нашем Департаменте Цензората.
Заметив на лице Е Чэня слегка оцепенелое выражение, Хуанфу Лэн продолжил:
— Я знаю, что сейчас ты не можешь принять эти мои слова и взгляды, но со временем поймешь. Тот же Цинь Сяоцинь поначалу мало чем от тебя отличался.
Цинь Сяоцинь с улыбкой отозвался:
— Ну ладно, не стоит вспоминать былолые подвиги. Давайте лучше выпьем, выпьем!
Е Чэнь улыбнулся:
— Понимаю. За ваше здоровье!
Перебрасываясь репликами, они втроем в мгновение ока приговорили две цзинь крепкой водки. К этому моменту язык у Цинь Сяоциня явно развязался, и он без умолку донимал Е Чэня:
— Е Чэнь, почему ты такой молодой, а вечно производишь впечатление какого-то сорока-пятидесятилетнего старика? К тому же у меня всегда такое чувство, будто ты прячешь что-то на сердце.
Е Чэнь улыбнулся:
— Ты напился. Чего мне скрывать?
Хуанфу Лэн вмешался:
— Это называется рассудительностью Е Чэня, а тебе,я малому буяну, этого не понять.
То ли нарочно, то ли по пьяной лавочке, но Цинь Сяоцинь с издевкой в голосе выдал:
— И это мне говорят? Не знаю уж, кто вечно слал мне письма с просьбами приехать в Столичную область Цзинцзи и помочь ему, да еще расписывал, какой я выдержанный, расторопный и башковитый. А теперь что же, обрел новую пассию и на меня смотреть свысока начал?
Хуанфу Лэн испытывал одновременно и злость, и смех. Цинь Сяоцинь был человеком, которого он сам вывел в люди, и его способности с личными качествами действительно вполне отвечали его ожиданиям, вот только к чиновничьей службе тот был совершенно равнодушен и вечно думал лишь о своем собственном уголке.
Глядя на Е Чэня, Хуанфу Лэн проговорил:
— На самом деле, причина, по которой мы придали этому делу такое значение, кроется еще в одном, более важном обстоятельстве: разграблены выплаты по уходу за семьями погибших пограничников.
Е Чэнь никогда не служил в армии, а потому понятие компенсаций для него оставалось абстрактным. Зато охмелевший Цинь Сяоцинь выпрямился и с серьезным видом спросил:
— Господин, почему вы раньше об этом не обмолвились?
Хуанфу Лэн ответил:
— Дело слишком масштабное, прежде говорить о нем было неудобно. Теперь же, раз мы вышли на след тайных агентов Аньли, скрывать больше нечего. Больше двух лет назад выяснилось, что выплаты семьям всех павших в боях воинов в северных Области Хуаси, Области Хуабей и Области Хуадун либо урезались, либо удерживались целиком. Чиновники же, замешанные в этом, в одночасье исчезли — живы они или мертвы, неизвестно. Направленная императором Теневая Стража для расследования выяснила, что вся эта череда событий неразрывно связана с цзянхуйской организацией Секта Кровавого Клинка. Недавние же изыскания показали, что Секта Кровавого Клинка — это не что иное, как убийственная структура, сколоченная шпионской сетью Государства Аньли. Поэтому, расследуя этот список, мы одновременно должны проверить и пути исчезновения средств для семей воинов: между этими двумя вещами непременно есть связь.
Е Чэнь уточнил:
— Господин имеет в виду объединить два дела в одно расследование?
Хуанфу Лэн кивнул, перевел взгляд на Цинь Сяоциня и произнес:
— Поскорее залечивай свои раны. Через пару дней мне нужно будет съездить в Область Хуабей, а это место я оставляю на вас с Е Чэнем — не подведите меня. К тому же Е Чэнь — новичок, так что бери шефство над ним. Смотри у меня, если в следующий раз я вернусь и обнаружу, что ты выкладывался спустя рукава, я тебе покажу!
Цинь Сяоцинь поднял чашу:
— Господин, что вы говорите такое? Как-никак, я воспитанник ваших рук, разве я когда-нибудь вас подводил? К тому же Е Чэнь — мой брат, я непременно передам ему все, что сам знаю и умею.
Хуанфу Лэн с улыбкой чокнулся с ним и осушил чашу до дна.
Застолье и беседы продолжались с полудня до самого вечера. Е Чэнь пил столько в своей жизни лишь во второй раз, однако по его поведению было заметно, что хмель его не одолел. Совсем иначе обстояли дела с Цинь Сяоцинем: в прошлый раз у река Цуйхэ он упился до затуманенного взора, а теперь и вовсе свалился под стол. Хуанфу Лэн же выглядел так, словно и вовсе не притрагивался к спиртному, и невозмутимо восседал на своем месте, не шевелясь.
Е Чэнь поднялся, бережно перенес Цинь Сяоциня на кровать, укрыл одеялом и вернулся к столу. Подняв чашу с вином, он обратился к Хуанфу Лэну:
— Господин Хуанфу, пожалуй, на сегодня хватит. Эту чашу я подношу за вас, спасибо за то расположение, что вы неизменно ко мне проявляли.
Хуанфу Лэн с довольной улыбкой поднял свою чашу и выпил с Е Чэнем до дна.
На следующее утро Е Чэнь медленно открыл глаза и прямо перед собой увидел пухлое круглое лицо, отчего едва не подскочил от испуга. Глядя на человека перед собой, он спросил:
— Что ты делаешь на моей кровати?
Чэнь Бин с ухмылкой ответил:
— Чэнь-цзы, судя по всему, вчера ты и впрямь хватил лишнего, раз умудрился перепутать постели и даже не заметить.
Е Чэнь окинул взглядом одеяло, потом перевел глаза на собственную кровать вдали и рассмеялся:
— Эх, перебрал.
Спустившись с кровати и сделав пару шагов, он почувствовал, как в голове шумит от головокружения, и едва устоял на ногах.
Заметив это, Чэнь Бин произнес:
— На кухне приготовили рисовую кашу, ступай скорее перехвати чего-нибудь.
Е Чэнь отозвался, оделся и вместе с Чэнем Бином направился на кухню. На полпути они услышали, как дядюшка Линь окликнул их сзади:
— Е Чэнь, Чэнь Бин, живо идите в переднюю, вас кто-то ищет.
Делать было нечего, и обоим пришлось, превозмогая голод, бежать к парадным покоям.
В императорском дворце Столичной области Цзинцзи император Чжу Чэнъюань завтракал: миска белого рисового отвара, шесть тарелочек с закусками да два тонких пресных блинчика. На другом конце длинного стола восседал седовласый старец, который тоже неторопливо хлебал белую кашу, однако ни единого кусочка солений не трогал.
Император Чжу Чэнъюань обратился к старому господину:
— Не случалось ли почтенному учителю каких-либо занятных историй во время нынешней поездки?
Старец опустил чашу с палочками, собираясь подняться и отдать положенный поклон, но император Чжу Чэнъюань удержал его за рукав:
— Впредь при встрече со мной учителю больше не нужно кланяться.
Старец с улыбкой ответил:
— В какие бы времена ни жили мы, государь есть государь, а подданный есть подданный, и устои государря и подданных нарушать нельзя.
Император посмотрел на старика и промолвил:
— Не будь многолетних наставлений учителя, не было бы и нынешнего Чжу Чэнъюаня, так что учитель вполне заслуживает этого.
Старец не стал отпираться и произнес:
— Во время этой поездки по девяти областям Государства Хуа я наблюдал картины куда более благополучные, нежели тринадцать лет назад. Простой люд живет в мире и довольстве, на рынках шумно и процветающе — уже одного этого достаточно, чтобы сказать: ты преуспел.
Услышав похвалу от учителя, император Чжу Чэнъюань просиял лицом и сказал:
— По совести говоря, все эти годы я не смею называть себя образцовым правителем, но по крайней мере трудился не покладая рук ради народа, возвышал мудрых и проводил реформы. Я боюсь лишь одного: что в один прекрасный день меня не станет, а мои потомки не справятся должным образом, поэтому стараюсь сделать как можно больше, пока есть возможность.
Старец быстро сложил руки у груди и поклонился:
— Великодушие Вашего Величества не иссякнет в веках.
Выслушав его, император улыбнулся и продолжил:
— С каких это пор учитель тоже обучился подобным речам?
Старец усмехнулся над самим собой:
— Ваше Величество не ведает: старому дурню вроде меня доводится бывать в миру, и ежели языком не владеть хоть немного сладко, так ведь и до смерти затравят.
Император громко рассмеялся:
— Чтобы мой преданный муж, наставник Академии Босюэ Государства Хуа, оказался загнан в угол простым народом так, что и слова молвить не может? Воистину диковинная сказка для всего света!
Этим старцем был никто иной, как прославленный своей мудростью на весь мир Вэн Шицзе, наставник Академии Босюэ Государства Хуа. В самом начале основания Государства Хуа послы шести государств прибыли с визитом, пытаясь оказать давление на императора Чжу Чэнъюаня и выбить для себя всевозможные выгодные преференции, но Вэн Шицзе в словесных баталиях разбил ученых мужей в пух и прах, посрамив их так, что Государство Хуа одержало полную победу. С той поры имя великого ученого Вэн Шицзе прогремело во всех странах.
Академия Босюэ была высшим учебным заведением, учрежденным по личному указу императора Чжу Чэнъюаня в первые годы основания государства. Там ценили лишь людей с познаниями, не делая различий между богатыми и бедными, и каждого прошедшего испытания зачисляли в стены академии для усердного обучения. При этом студентам не приходилось тратить ни единой собственной медной монеты — все расходы на содержание школы покрывались из средств Министерства финансов. Академия Босюэ подразделялась на две палаты: Фэнцзян и Чжисюэ. Палата Фэнцзян делала упор на боевые искусства и военные таланты, тогда как Палата Чжисюэ специализировалась на словесности и искусстве спора, пестуя для государства способных мужей как гражданского, так и военного толка.
Тринадцать лет назад, совершив путешествие по всем областям, наставник составил запись в десять тысяч слов, в которой вобрал все виденное и услышанное в пути: от морального облика чиновников до крестьянской пахоты — не упустив ни единой мелочи. Это необычайно обрадовало тогдашнего Чжу Чэнъюаня, ведь по крайней мере сей трактат позволил ему воочию увидеть плоды собственных усилий по возрождению страны.
На сей же раз, отправляясь в странствие, помимо нескольких тайных агентов Теневой Стражи для скрытой охраны, император пожаловал наставнику еще и личного переписчика, который должен был фиксировать пером все происходящие события.
Закончив трапезу, старец отер рот и с улыбкой произнес:
— Все же стряпня во Дворце Аньхуа лучше всего. Похоже, старому слуге придется наведываться сюда почаще.
Император сжал руку наставника и, усевшись прямо и сосредоточенно, молвил:
— Учитель уже в преклонных летах, и дальние поездки ему не к лицу; в следующий раз подобные дела лучше поручить воспитанникам Академии Чжисюэ.
Взглянув на этого взращенного им на его глазах монарха, наставник невольно вздохнул:
— Ваше Величество, я стар, и пока еще могу сделать хоть что-то — буду делать! К тому же те желторотые птенцы из Чжисюэ — каждый мнит себя выше неба. Ежели отправить их скитаться по областям вместо Вашего Величества, дабы они воочию познали народные тяготы, боюсь, они лишь испортят великое дело государя.
С улыбкой император возразил:
— Все эти учащиеся станут опорой нашей Великой Хуа, и им нужно давать больше возможностей выходить в мир, смотреть и учиться, чтобы в дальнейшем при управлении страной они действовали практичнее и избегали пустых рассуждений на бумаге.
Старый наставник со склоненной головой произнес:
— Прошу прощения у Вашего Величества, это у меня взгляд узок. Раз так, они неизменно ощутят народную нужду, и в будущем их советы по устройству государства будут ближе к житейским бедам простого люда. Полагаю, для народа это тоже великое благословение, а соображения Вашего Величества куда глубже.
Император Чжу Чэнъюань посмотрел за пределы залы и слегка покачал головой:
— Учитель, если бы не сопротивление тех велеречивых мужей из Палаты цензоров, я бы уже давно отправился в путешествие в простой одежде. Мне тоже хочется своими глазами увидеть, во что вылились эти два десятилетия неустанного труда, принесло ли это простому люду ту самую безмятежность и стабильность, о которой толкуют придворные чины.
— Вашему Величеству не о чем тревожиться. На мой взгляд, вы уже сделали великое множество благ — сыщется ли иной правитель, способный с таким же усердием отдаваться государственным делам?
Словно припомнив что-то, наставник круто сменил тему разговора:
— Впрочем, проходя на этот раз через Округ Гусинь, я повстречал Князя Цзинвэня. Казалось, он заранее знал о моем прибытии.
Чжу Чэнъюань слегка нахмурился:
— О передвижениях учителя ведали лишь стражи Теневой Стражи, и больше никто другой. Откуда же ему было ведомо?
Наставник ответил:
— Старый слуга не знает, однако Князь Цзинвэнь просил передать Вашему Величеству одну вещь.
Император осведомился:
— Что именно он сказал?
— Он желает, чтобы Ваше Величество освободило Округ Гусинь от налогов сроком на три года, ибо тамошние урожаи последние два года не задались, — ответил наставник.
Император улыбнулся:
— Редкость, когда мой четвертый младший брат проявляет заботу о простом народе. По мнению учителя, как мне поступить?
Наставник высказался:
— В тех местах, где пролегал мой путь, сборы действительно выдались не самыми обидными, однако бедствие далеко не столь тяжко, как расписывал Князь Цзинвэнь. Налоги скостить можно, но трехлетний срок — слишком велик, меру же пусть Ваше Величество определит по собственному усмотрению.
Чжу Чэнъюань рассмеялся:
— Все те же чиновничьи экивоки. Что ж, мне понятно, благодарю за труды, учитель.
Слегка улыбнувшись, наставник продолжил:
— До слухов моих дошло, что случившееся более двух лет назад дело о выплатах погибшим воинам до сих пор не закрыто. Не столкнулось ли Ваше Величество с какими-то трудностями? Нельзя ли поведать об этом старому слуге?
Император поднялся на ноги, подошел к дверям залы и, сладко потянувшись, произнес:
— Это дело оказалось куда сложнее, чем я предполагал. В нем замешана тайная организация наемных убийц, возможно, даже шпионская сеть Аньли, и у меня есть подозрения, что все это теснейшим образом связано с кем-то из высоких сановников при дворе.
Наставник замер. Он понимал, что коль скоро дело до сих пор не разрешено, за кулисами кроется нечто скрытое. Но подозревать агентов враждебной державы в связи с придворными сановниками — это же потрясающее воображение известие. Ведь больше восьми из десяти чиновников при дворе следовали за нынешним государем уже добрый десяток лет, и заявлять об их измене — тягчайший удар как по самому императору, так и по Государству Хуа. Вернувшись после двухлетнего странствия, он заметил, что государь постарел и осунулся куда сильнее прежнего, и то, что правитель с таким трепетом болеет душой за страну и народ — поистине великое счастье для подданных Хуа.
Обдумав все немного, наставник заговорил:
— Как-то раз, присутствуя в академии на словесных прениях мужей гражданских и военных, я услышал рассуждение одного ученика из Палаты Фэнцзян, которое запало мне в душу.
Император заинтересовался:
— Прошу учителя пересказать его мне.
Наставник продолжил:
— Тот воспитанник полагал, что если Государство Хуа вознамерилось покорить окрестные земли, то прежде всего необходимо гарантировать внутреннюю стабильность. Ныне же цзянхуйские сообщества в стране слишком разрослись и опутались паутиной, дойдя до того, что они всерьез подрывают поддержание порядка во всех областях. По его разумению, дела цзянху должны решаться в цзянху. Следует взять под государственное крыло несколько крупных банд и объединений, чтобы они служили императорскому двору, и силой цзянху упорядочивать дела цзянху.
Выслушав это, император громко расхохотался и вопросил:
— Как звать-величать того ученика?
Наставник ответил:
— Инь Куо из Палаты Фэнцзян.
С улыбкой император обратился к наставнику:
— На днях я уже отдал распоряжение уведомить Хуанфу Лэна, дабы он отобрал подходящих людей для внедрения в цзянху и создания нашей собственной цзянхуйской силы. Мой первоначальный замысел заключался в том, чтобы через эту возможность выяснить, как связана шайка убийц со шпионской сетью Аньли. Раз уж учитель излагает подобные мысли, выходит, созданное нами сообщество цзянху вполне может существовать и расширяться в дальнейшем, лишь бы двор учредил для надзора за ним специальное ведомство. Управлять делами цзянху посредством сил самого цзянху — поистине превосходнейшая стратегия.
Старый наставник склонил голову:
— Мудрость Вашего Величества не знает равных.
Час искренней беседы принес императору Чжу Чэнъюаню немалое душевное успокоение. Прежде всякий раз, когда его одолевали смутные мысли и тревоги, он неизменно звал старого наставника поболтать — впрочем, называть это простой болтовней было нельзя, скорее это служило способом укрепить собственный дух. Глядя на стареющего день ото дня наставника, император невольно проникался глубоким чувством: он сам изнурял себя ради Государства Хуа и простого люда, но разве не тем же самым занимался и учитель? К тому же наставник, несмотря на преклонные годы, продолжал ведать Академией Босюэ: мало того что он ежегодно участвовал в отборе талантов, так еще и зачастую самолично преподавал знания и мастерство, дабы обеспечить приток свежих сил к императорскому двору.
Когда наставник поднялся, собираясь откланяться, император Чжу Чэнъюань остановил его со словами:
— Я уже велел изготовить для учителя удобную повозку — твоя прежняя совсем обветшала, пора сменить ее.
С этими словами он обернулся к Цю Сихаю и распорядился:
— Распорядись, чтобы вновь состряпанную повозку подали к воротам Дворца Аньхуа и проводили наставника обратно в Академию Босюэ.
Наставник в волнении опустился на колени, переполнившись благодарностью:
— Старый слуга не заслужил столь щедрой милости от Вашего Величества!
Император чеканил каждое слово:
— Учитель заслуживает этого!
Двадцать второй год правления Дахуа, в записях летописцев отмечено: наставник Академии Босюэ Вэн Шицзе отбыл от ворот Дворца Аньхуа в повозке до своей обители, какового обыкновения от века не велось ни за кем другим.
На утреннем докладе на следующий день император, как водилось издревле, обсудив с сановниками дела военные, государственные и народные, велел своему ближнему евнуху Цю Сихаю объявить об окончании аудиенции. В тот самый момент, когда Чжу Чэнъюань поднимался с места, из рядов вышел один из чиновников Палаты цензоров, склонив голову и согнувшись в пояснице:
— Ваше Величество, у вашего подданного есть дело для доклада.
Увидев, что выступает человек из Палаты цензоров, император заранее почуял неладное — вновь ему предстоит выслушивать нравоучения. Нахмурившись, он осведомился:
— Какое дело у сановника Чжана?
Названный по фамилии цензор произнес:
— До слухов моих дошло, что вчера, когда наставник возвращался в свою обитель, он восседал в повозке, поданной из-за пределов Дворца Аньхуа.
Император обронил:
— Ну да, повозку пожаловал я, разве здесь есть что-то неподобающее?
Чиновник ответил:
— Жалование повозки Вашим Величеством само по себе не предосудительно, однако позволить наставнику ехать в ней прямо из стен Дворца Аньхуа — значит нарушить дворцовый этикет. Прошу Вашего Величества поразмыслить над этим.
http://bllate.org/book/22740/2409481
Готово:
