Готовый перевод After the Empire Fell, I Met My Rebel Friends / После падения империи я встретил друзей из чата повстанцев [Жуки]: Глава 22

Давно не появлявшаяся Мать-Насекомое вновь явилась во сне ГУ Тиню.

Он снова вернулся на ту планету. Улей был холодным и тихим, словно заброшенные руины, где давным-давно не ступала нога насекомых. Прежде затейливо благоустроенные подземные ходы давно обрушились, превратившись в россыпь щебня, а на изломанных скалах буйно разрослись сорняки — казалось, миновало немало времени.

Превратившийся в призрачный силуэт Гу Тин шёл среди живописных руинов. Его взгляд шарил по сторонам, а сердце тяжело сжималось в комок. Хотя эта сцена не имела к нему никакого отношения, она почему-то не отпускала его, заставляя чувствовать себя так, будто грудь сдавило тяжёлым вздохом, для которого никак не удавалось найти выход.

Он шёл вперёд, пытаясь отыскать хоть какие-то живые существа в этом опустевшем месте.

Внезапно Гу Тин шагом остановился. Он заметил, что на краю руин словно бы застыла тёмная тень, но её окрас почти сливался с окружающими камнями, из-за чего он чуть было не прошёл мимо.

Молодой самец ускорил шаг, подбежал и за грудой камней увидел застывшую фигуру.

Это была Мать-Насекомое.

Прежде лежавшая в гнезде, окутанная испаринами горячего пота и залитая румянцем Мать-Насекомое сейчас выглядела крайне жалко. Его белоснежная кожа была усеяна наслоениями шрамов — словно от царапин о летучие обломки камней. Его руки, спина и даже раздутый, мягкий живот были покрыты кровавыми пятнами, а некоторые раны зияли так глубоко, что обнажали кости.

Должная быть мягкой и беззащитной Мать-Насекомое свернулась калачиком, словно отчаянно прижимая что-то к груди. Его пальцы неестественно изогнулись, а давно окоченевшее тело образовало крошечный защитный купол над нижней частью живота.

Сердце Гу Тина резко ёкнуло: у него возникло смутное догадливое предположение о том, что именно защищала Мать-Насекомое…

Он медленно опустился на корточки и перевёл взгляд.

Под нижней частью живота, тщательно укрытое Матерью-Насекомого, лежало яйцо насекомого. Хотя на его скорлупе виднелись следы пепла, в целом оно отлично сохранилось: ни малейшей сморщенности или повреждений, а на поверхности даже мерцало нежное сияние, ставшее единственным ярким пятном на всей планете.

Гу Тину стало тяжело на душе. Он попытался протянуть руку и вытащить яйцо, но после нескольких попыток мог лишь беспомощно смотреть, как его кончики пальцев проходят сквозь Мать-Насекомое и само яйцо. Он чувствовал себя лишь праздным зрителем, наблюдающим за этой безмолвной трагедией и не способным оказать хоть какую-то помощь.

В сердце нарастало чувство бессилия. Хотя Гу Тин раз за разом повторял себе, что это всего лишь сон, чрезмерно реалистичная обстановка норовила задушить его своей скорбной атмосферой.

Сама планета казалась погруженной в обратный отсчет жизни: если раньше здесь хотя бы изредка сновали другие насекомоподобные, то теперь все признаки жизни были погребены под руинами, и единственным живым существом оставалось лишь то самое яйцо.

Глядя на угасающее свечение, Гу Тин чувствовал, как у него в груди болезненно ёкает. Если оставить яйцо здесь и дальше, его жизнь, боязно думать, тоже будет постепенно приближаться к нулевой отметке.

— Как же так… — бормотал он, тревожась, но не зная, что предпринять.

Внезапно вдалеке взметнулась пыль. Сначала серая дымка поднялась всего на полметра, но стала стремительно густеть и расти, мгновенно взметнувшись на десятки метров вверх.

Полупрозрачный самец инстинктивно отступил назад и увидел, как сквозь дымку проступают несколько исполинских силуэтов, приближающихся вместе с клубами пыли.

То были гигантские розовато-мясные черви. Они переваливались через песчаные дюны, их полуприподнятые передние части венчали кровавые пасти, усеянные кольцами острых зубов, а тела покрывали тысячи плотяных щелей. В каждой черной щели вращалось вверх-вниз и из стороны в сторону оранжево-желтое глазное яблоко, стоило червю лишь шевельнуться.

В этих глазах отражалась буря самых разных эмоций. По мере того как черви сокращали расстояние до руин, каждое оранжево-желтое глазное яблоко извергло одну и ту же эмоцию — гнев и скорбь.

Гу Тин ошеломленно смотрел на эту невероятную сцену. Около десятка гигантских червей наконец остановились неподалеку. Глаза на их телах захлопали еще быстрее, и когда взгляды тысяч очей упали на окоченевшую Мать-Насекомое, из них хлынули слёзы, орошая иссохшую землю.

Эти черви мгновенно приняли человеческий облик. Если в своем истинном обличье они были совершенно неотличимы друг от друга, то и в человеческом виде выглядели точь-в-точь близнецами — одинаковые, словно отлитые в одной форме смоляно-черные волосы, оранжево-желтые зрачки и точно такие же лица, как у Матери-Насекомого, различавшиеся лишь едва уловимым складом характера.

Клубящиеся вопросыгромоздились в душе Гу Тина, и он отчаянно жаждал узнать, что будет дальше, но как только вожак этой группы попытался коснуться Матери-Насекомого, весь сон грубо вытолкнул его наружу.

— Ха-а… —

После короткого хриплого вздоха молодой самец резко проснулся. Его виски капали от пота, вся спина была насквозь мокрой, словно он только что вылез из воды.

— Кхе-кхе… —

За выдохом последовал приступ яростного кашля — Гу Тину показалось, что он едва не выплюнул сердце и легкие. К счастью, он быстро справился с дыханием и сумел вырваться из этого мучительного состояния.

Гу Тин бросил взгляд на Туаньтуаня, примчавшегося на шум: на экранчике робота светилось время — 04:48.

Его длинные ресницы затрепетали. Самец раздраженно потрепал себя по макушке, зачесывая чуть отрастающую челку по сторонам.

После такого сна спать расхотелось окончательно. На душе остался неприятный осадок, а в голове неотступно крутились обрывки ночных видений. Охваченный внутренним беспокойством, он вдруг вспомнил, что совсем недавно отдал Цюю пробирку своей крови, и теперь гадал, добился ли тот каких-нибудь результатов…

Маеющийся от душевного зуда самец решительно поднялся. Но стоило ему опереться на руки и приподнять бедра с края кровати, как пронзительная, острая боль пронзила его позвоночник, подобно удару током, накатывая волнами вплоть до копчика.

— Ух… —

Сдавленно простонав, Гу Тин рухнул на пол, ухватившись за край постели. Его спина изогнулась дугой, крупные капли пота градом покатились по телу. Пот выступал настолько обильно, что на бледной коже проступили синие вены — это давала о себе знать боль, бушевавшая в самой глубине костей.

Было слишком больно… Словно невидимый нож вонзился прямо в копчик и начал проворачиваться, вырезая узоры по кости. В тот миг Гу Тину даже показалось, что он слышит, как лезвие скрежещет о костную ткань.

— Малыш! —

В ушах погружающегося в беспамятство самца стоял шум. Голос Туаньтуаня то отдалялся, то приближался. Гу Тин попытался попросить робота помочь ему подняться, но, пробыв с приоткрытым ртом несколько мгновений, понял, что у него даже не осталось сил издать звук. Он мог лишь до крови закусить губу, пытаясь подавить терзавшую его изнутри агонию.

Как больно… Поистине невыносимо…

За всю свою жизнь Гу Тин впервые испытывал столь жуткую боль. Она превосходила даже то чувство, когда Кэмпбелл во время тренировок по рукопашному бою хватал его за лодыжки и швырял на маты — в конце концов, серебряноволосый эльф-эмисар всегда рассчитывал силу и никогда по-настоящему не калечил его. Нынешняя же боль не знала сдерживающих рамок, она была дикой и неистовой, копчик онемел от мук, и каждый вдох казался изощренной пыткой.

В тумане сознания Гу Тин расслышал скрип открывающейся двери, а затем чьи-то крепкие руки заключили его в объятия.

Разбуженный среди ночи Туаньтуанем Кэмпбелл даже не успел толком одеться. Его шоколадная грудь обнажалась в прохладном воздухе, на нижней половине тела болтались темные брюки, а сам он примчался босиком. С покрасневшими глазами он подхватил свернувшегося клубочком на полу юношу, прижал к груди и принялся мягко похлопывать по спине.

С тех пор как Кэмпбелл взял Гу Тина под свое крыло, это был лишь второй раз, когда он видел своего маленького драгоценного самоцвета в столь жалком состоянии: кожа юноши была мертвенно-бледной, покрытой испариной, а сам он не переставал дрожать даже в чужих объятиях, перенося невероятные мучения.

Аромат спелых ягод в этот момент стал единственным запахом, способным поддерживать дыхание Гу Тина. Превозмогая острую боль в копчике, он, подобно нашедшему защиту зверьку, издавал жалобные, подавленные стоны и понемногу зарывался слабым телом в чужие объятия.

Подавляя панику, Кэмпбелл ладонью бережно погладил вспотевший затылок самца:

— Что случилось? Где болит?

Потерявший ясность рассудка самец совершенно не соображал, что бормочет:

— У-у… Как больно…

— Мне так плохо…

Слишком больно. Лезвие, вонзившееся в копчик, непрерывно крутилось, разрывая плоть и раскалывая белые кости, словно намереваясь навеки пригвоздить его к острию.

Крепко прижимавшие его руки и знакомый голос, казалось, доносились откуда-то из-за облаков, полные сдерживаемой тревоги:

— Где болит?

— В-в копчике… —

Вмиг одежду на спине самца задрали вверх. Даже малейшее касание нежной ткани к воспаленному копчику заставляло его инстинктивно дергаться, но стальные объятия неизменно возвращали его обратно в теплое лоно.

Кэмпбелл нахмурился.

На спине самца проступил тонкий слой пота, но от затылка вниз по позвоночнику тянулась едва заметная синеватая линия. Она не напоминала разветвленную сеть меридианов, а прямой линией прорезала кожу и исчезала в районе копчика.

Эта синяя линия то проявлялась, то бледнела, и стоило ее оттенку стать хоть ненамного насыщеннее, как самец неизменно издавал новый стон боли.

Как раз когда Кэмпбелл собрался поднять его на руки, его тело внезапно оцепенело. В горле застрял полувыдох. Опустив взгляд, он увидел, что измученный болью маленький самец вцепился зубами прямо в его грудь. Позиция была неловкой — одновременно болезненной и возбуждающей, — и он даже ощущал горячее дыхание самца.

Судя по всему, зубы вонзились прямо в мякоть. Не раздумывая долго, Кэмпбелл поспешно подхватил ослабевшее тело Гу Тина и бросился в медицинский отсек.

В медицинском отсеке главного космического крейсера этой ночью горел яркий свет. Разнообразное медицинское оборудование непрерывно пищало. Спавшие до этого момента эльфы-эмисары все как один сбежались сюда: их пижамяные костюмы были измяты, волосы топорщились в беспорядке, и они толпились у входа в палату в томительном ожидании.

— Что произошло? — брови Энгрета сошлись на переносице. — Как до этого дошло?

— Не знаю, — лицо Кэмпбелла было мрачнее тучи. Он никак не ожидал, что подобное случится прямо у него под носом. К счастью, ночью Туаньтуань постучал к нему в дверь, иначе…

Е Лай нахмурился, его лицо выражало глубокую тревогу:

— Неужели это запоздалое пробуждение-дифференциация?

— Нашему драгоценному самоцвету уже восемьдесят… то есть восемнадцать! Разве второе пробуждение случается так поздно? Но ведь при предыдущих осмотрах всё было в порядке! — Амол закатал рукава, в его глазах промелькнуло безумие. — Может, какой-то медицинский робот что-то скрыл?

— Е Лай: — Едва ли… Сперва дождемся результатов.

Прозрачная стеклянная перегородка отделяла палату от коридора. Сейчас эльфы могли лишь созерцать лежащего среди белизны молодого самца: его глаза были закрыты, влажные пряди волос прилипли к лицу, а губы покрывали багровые следы от зубов, из которых сочилась кровь.

Осмотр затянулся на большую часть ночи. Когда Цюй наконец вышел из палаты, отряхивая рукава, его немедленно окружили встревоженные эльфы.

Амол протиснулся вперед, его взъерошенные красные волосы торчали во все стороны:

— Ну что? Что там? Что с нашим драгоценным самоцветом?

Цюй скривил странную гримасу:

— Он… мягко говоря, всё сложно.

— В смысле? — Е Лай испугался, что в следующую секунду услышит трагические вести.

— Согласно моим результатам, у вашего превосходительства Гу Тина сейчас, судя по всему, формируется дополнительный отрезок кости.

Цюй вывел в воздух голографический экран, на котором красовался снимок нижней части спины самца. На черном фоне отчетливо белел костный скелет, и на пояснице Гу Тина проступал крошечный, едва заметный зачаток новой кости. Он был совсем мал, но процесс её роста явно шел полным ходом.

— Это… — Энгрет нахмурился. — Считается ли это вторым пробуждением?

Цюй покачал головой:

— Не знаю. Мои знания не применимы к организму превосходительства Гу Тина. Он совершенно особенный, и вы все об этом знаете.

Кэмпбелл сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Раньше он называл особенность Гу Тина похвалой, но теперь предпочел бы, чтобы у его сокровища не было никаких особенностей.

— Есть опасность для жизни? — прямо спросил Кэмпбелл.

Цюй снова покачал головой:

— Я не могу утверждать наверняка.

— А можно хирургически удалить эту нововыросшую кость? — поинтересовался Е Лай.

— К сожалению, нет, — пояснил Цюй. — Эта кость соединяется с позвоночником. Для насекомых эта область скелета крайне важна: ее удаление может привести к параличу нижней половины тела или даже к смерти.

Бац!

Энгрет ударил кулаком по стене, и его серебристо-белые глаза опасно сверкнули:

— Выходит, мы абсолютно бессильны?!

Когда Кэмпбелл только принес самца на руках, Энгрет видел капли пота на лице юноши, вызванные нестерпимой болью, и его непроизвольно подрагивающие пальцы. Каким же чудовищным мучениям нужно подвергнуться, чтобы даже в бессознательном состоянии сохранять такое состояние?! И ведь последние несколько лет о маленьком самце заботились наилучшим образом — почему же именно сейчас возникли такие проблемы?

…

Гу Тин проспал почти до полудня следующего дня. В момент пробуждения его тело невольно сжалось от воспоминаний о недавней адской боли в копчике.

— Проснулся? —

Гу Тин прищурил глаза и, повернув голову, увидел сидящего у кровати Кэмпбелла.

Серебряноволосый эльф, судя по всему, просидел здесь всю ночь. На его плечах небрежно накинута куртка, и в полутени отчетливо выделялся след от зубов на груди, из которого до сих пор сочилась кровь.

В голове Гу Тина мелькнуло воспоминание. Он моргнул, и кончики его ушей, спрятанные в волосах, постепенно покраснели.

Не замечая внутренних метаний маленького самца, Кэмпбелл наклонился ближе и придержал Гу Тина за плечо, помогая сесть:

— Как самочувствие?

Под таким углом след от зубов отчетливо красовался прямо перед глазами Гу Тина. Из-за слишком близкого расстояния он мог отчетливо рассмотреть ряды следов: аккуратный полукруглый изгиб посредине прерывался, а ниже располагался второй отпечаток с вкраплениями крови, в центре которого красовался след от укуса.

Гу Тин почувствовал, как щеки снова заливает жаром. Было очевидно, что этот укус оставил он сам в порыве невыносимой боли.

Он пробормотал:

— Уже не болит… Только сзади немного онемело.

Боль была настолько жуткой, что даже после ее отступления осталось тревожное ощущение ноющего онемения.

Кэмпбелл помог самцу устроиться поудобнее, но тут же растерялся, не зная, что сказать. К счастью, Гу Тин заговорил первым:

— Кэмпбелл, у тебя на груди… след от зубов…

— След от зубов? — серебряноволосый эльф озадаченно моргнул, изображая непонимание.

Гу Тин указал пальцем на грудь мужчины:

— Вот там…

Проследив за направлением пальца, эльф опустил взгляд на хорошо заметный отпечаток. Он тут же вспомнил многозначительную усмешку Цюя перед уходом — выходит, он так спешил, что протаскал этот след всю дорогу?!

— Пустяки, не болит, — легкомысленно бросил эльф. Хотя из-за специфического расположения ситуация выглядела комично, для Кэмпбелла эта малость была сущим пустяком.

— Все же лучше обработать его, — смущенно произнес Гу Тин. — Прости… за прошлую ночь.

— Ничего страшного.

Кэмпбелл поднялся на ноги:

— Я отойду на минутку.

— Хорошо.

Выйдя из палаты, Кэмпбелл направился в соседнее помещение с медицинскими приборами. Его шоколадные пальцы уже тянулись к белоснежному корпусу терапевтического аппарата, как вдруг эльф резко замер.

Его темные пальцы потерлись друг о друга, а затем медленно сжались в кулак.

Кэмпбелл опустил голову и откинул воротник куртки: след от зубов четко вырисовывался на смуглой груди, окаймленный капельками крови. Из-за ровного ряда эта рана скорее напоминала почетную медаль.

Кончики пальцев эльфа мелко подрагивали. В конце концов он передумал брать терапевтический прибор, достал из пространственного кольца свободную рубашку и переоделся, полностью скрыв укус под плотной тканью.

Этот поступок продиктовало некое внутреннее импульсивное желание. Он прекрасно понимал, что поступает неправильно, но Кэмпбелле было лень останавливаться. Он позволил себе потакать этой необъяснимой прихоти, позволил ей разрастись и спрятал свои маленькие тайны глубоко под одеждой.

Поэтому, когда Гу Тин вновь увидел вернувшегося в палату Кэмпбелла в свежей одежде, он поинтересовался:

— Рану обработал?

— Угу, — кивнул Кэмпбелл, ни капли не покривив душой и не покраснев. — Царапина пустяковая, ничего страшного.

Но Гу Tин всё равно испытывал уколы совести:

— Прости, я не ожидал…

— Ты не виноват, никто из нас не мог предвидеть подобного, — произнес Е Лай, входя в палату. Он окинул взглядом бледное лицо самца — с таким трудом нажитый за последние годы здоровый румянец исчез после одной бессонной ночи, а на изящном лице выделялись лишь распухшие от укусов алые губы, придавая ему болезненный, но вызывающий жалость вид.

Амол тоже приблизился. Ему хотелось коснуться Гу Тина, но, опасаясь причинить боль только что очнувшемуся самцу, он неловко завис с протянутой рукой, а его рыжие волосы понуро поникли:

— Маленький самоцвет, тебе все еще больно?

Гу Тин покачал головой:

— Уже нет. Удалось выяснить результаты осмотра?

Вошедший следом Энгрет слегка изменился в лице и неестественно отвернулся.

Гу Тин замер. Он перевел взгляд на остальных эльфов: их лица не предвещали ничего хорошего, а атмосферу в палате можно было резать ножом.

Приоткрыв рот, он хрипло произвел:

— Неужели… неизлечимая болезнь?

В звездную эпоху любые сложные недуги моментально излечивались с помощью медприборов, так что в привычном понимании неизлечимых болезней попросту не существовало. Но из любого правила бывают исключения, и Гу Тин не мог понять природу этой внезапной боли. Неужели в нем крылся какой-то давний скрытый недуг, срок действия лечения которого безнадежно упущен?

Е Лай сглотнул пересохшую слюну. Посмотрев в глаза самцу, он всё же глухо вымолвил:

— В твоем копчике выросла новая кость. Именно она стала источником боли.

— Ну, значит, в этом нет ничего страшного? — неуверенно переспросил Гу Тин.

Е Лай покачал головой:

— Сейчас мы не можем этого утверждать. Цюй не в силах вынести вердикт — твой случай уникален и беспрецедентен.

В любую эпоху неизвестность таит в себе куда больше опасностей.

— Вот как… — Гу Тин оперся на руки, а свободной рукой машинально потянулся назад.

Место, которое еще недавно невыносимо ныло, теперь казалось невероятно чувствительным. Стоило лишь слегка коснуться его, как в пояснице разлилась кислая слабость, будто он делал нечто предосудительное на глазах у всех, и щеки самца мгновенно залились румянцем.

— Тебе плохо? Почему ты вдруг так покраснел? — нахмурился Энгрет, приложив руку ко лбу Гу Тина. Температура была в норме, никаких новых симптомов.

— Может, слишком жарко? — предположил Амол.

— Всё в порядке, — Гу Тин машинально прикусил губу, но Энгрет тут же легонько прихватил его за подбородок.

Эльф с короткой стрижкой неодобрительно покачал головой:

— Ты и так губы искусал в кровь, перестань.

— Ой, ладно…

— Маленький самоцвет, выпей воды, у тебя губы пересохли, — встревоженный Амол поднес к губам Гу Тина стакан теплой воды.

Увидев эту сцену, Кэмпбелл почувствовал легкий укол в груди — ему вдруг показалось, что след от зубов на теле снова заныл. Ему хотелось что-то сказать, но он вовремя сообразил, что возразить нечего: они все просто заботились о том, кто был им дорог, разве это плохо?

Е Лай, казалось, видел всё насквозь, однако его выражение лица тоже оставалось далёким от спокойного. Ему было всё равно, кто именно симпатизирует маленькому самоцвету, его волновало лишь физическое состояние Гу Тина — если чужая симпатия могла исцелить тело, он был бы только рад.

Здоровый и бодрый последние три года Гу Тин в один миг вернулся к исходной точке, превратившись в хрупкого самоцвета, окруженного круглосуточной заботой. Теперь рядом с ним неотлучно дежурил кто-то из эльфов, сменяясь каждый день — они страшно боялись, что в их отсутствие приступ боли повторится.

Впрочем, в последующие дни пугающие приступы боли больше не повторялись, а первый пункт назначения звездного турне был уже близко.

В этот момент —

Как лидер Звездного союза, Кэмпбелл облачился в темно-синюю военную форму, на плечи была накинута темная плотная накидка, а у пояса красовались миниатюрный кинжал и острый длинный клинок, инкрустированные двумя отборными синими драгоценными камнями — такими же прекрасными, как глаза одного молодого самца, разве что в них недоставало живости.

Гу Тин шел прямо за Кэмпбеллом. На нем была форма на размер меньше, выгодно подчеркивающая его стройную, подтянутую фигуру. Если Кэмпбелл походил на повелителя волчьей стаи из глубин леса, то Гу Тин казался проворным и гибким большим котом, исполненным юношеской энергии. Очертания его спины придавали ему сходство с припавшим к земле леопардом: пусть не столь кровожадным, как вожак стаи, но определенно способным за себя постоять.

Огромный космический крейсер совершил посадку на планете N923. Платформа космопорта уже кишмя кишла от народа: одни пришли посмотреть на зрелище, прослышав новости, другие — с репортерским оборудованием наперевес. Вокруг царило море голов, и все до единого предвкушали прибытие главы Звездного союза.

Шум толпы стих, когда двери крейсера распахнулись и толпа узрела стоящего на возвышении лидера, а рядом с ним — самца, известного как голубой сапфир Звездного союза.

В тот же миг весь мир словно замер по нажатию кнопки. Суета исчезла, оставив лишь пылающие взгляды.

В то же время беспилотный звездный корабль, вылетевший с планеты Хордик, находился еще в полусуточного пути от планеты N923, а темная туча тщательно спланированного заговора уже незримо сгущалась над ними.

http://bllate.org/book/22978/2452136