Готовый перевод Transmigrated to Love Daji the Fox Spirit / Влюблён в лиса-оборотня Дацзи: Глава 3

Инь Шоу ничего не оставалось, как остановиться и обернуться. Дацзи томно и с обиженным видом смотрела на него. В душе Инь Шоу воцарилось смятение: чего же она в конце концов хочет? Подойдя к ней, он произвел:

— Может, я велю кому-нибудь проводить тебя в покои отдохнуть?

Увидев, что он приближается, Дацзи бросилась ему на грудь и жалобно пролепетала:

— Эта скромница желает побыть с Великим Ваном…

Однако Великий Ван вовсе не желал быть с ней.

Инь Шоу чувствовал себя донельзя беспомощным.

Он размышлял, стоит ли ему идти на утренний совет, дабы избежать необходимости ублажать Дацзи во внутренних покоях — от этого голова шла кругом. Но ведь прежде он не проявлял особого усердия в государственных делах, не вызовет ли внезапное рвение подозрений? Помыслив об этом, он решил: раз Цзян Цыя уже подступает к их порогам, проявить умеренную тревогу вполне естественно. Государство же на краю гибели! Не грех ведь и барахтаться из последних сил перед лицом смерти?

На душе у Инь Шоу было скребуще и горько.

Дацзи принялась выписывать пальчиком круги на его груди. Не в силах долее сносить это, Инь Шоу перехватил ее руку, решительно оттолкнул ее и произвел:

— У меня еще есть дела, ступай пока в свои покои отдохнуть.

С этими словами он позвал слуг, чтобы те отвели Дацзи обратно, а сам спешно развернулся и зашагал прочь.

Провожая взглядом быстро удаляющуюся фигуру, Дацзи зловеще прищурилась. Этот Великий Ван в корне изменился.

Инь Шоу удрал от Дацзи едва ли не бегством. Однако идти было абсолютно некуда.

Телохранителя, неотступно следовавшего за Чжоу-ваном, звали Э Лай; он отличался отменной плечистостью и ростом. У Э Лая имелся брат по имени Фэй Лянь. Фэй Лянь перебирал ногами так резво, что Чжоу-ван постоянно гонял его с поручениями. Э Лай и Фэй Лянь были закоренелыми злодеями, пользовались глубоким доверием Чжоу-вана и служили подручными для его жестоких злодеяний.

Каков поп, таков и приход.

Глядя на массивного здоровяка за своей спиной, Инь Шоу не испытывал ни малейшего желания произносить хоть слово.

В эту эпоху, когда человеческая жизнь ценилась не дороже травы под ногами, Инь Шоу никак не мог привыкнуть к окружающей действительности. В особенности воспоминания Чжоу-вана о жутких и кровожадных расправах наносили сокрушительные удары по чистой и прекрасной душе Инь Шоу. Ему чертовски не хотелось хранить в памяти весь этот кошмар!

Хоть все это творил Чжоу-ван, а не он сам, если взглянуть на дело со стороны — как Чжоу-ван отдавал приказы о смертельных казнях раскаленным железом, бросал людей в котлы с кипящим маслом и в змеиные ямы, отрубал руки и ноги, превращая несчастных в человеческие обрубки, и ради забавы вспарывал животы беременным женщинам, извлекая еще не сформировавшиеся плоды… Вспоминать подобные изуверства и мерзости против неба и совести было невыносимо. Инь Шоу казалось все это диким, жестоким и совершенно безумным.

Ему безумно, отчаянно хотелось вернуться в цивилизованный мир.

Инь Шоу немного побродил вокруг, но вскоре утомился, и ему стало скучно. В древности, где не было ни смартфонов, ни компьютеров, ни Wi-Fi, царила невыносимая тоска.

Инь Шоу думал о том, что не может вечно слоняться без дела. Раньше Чжоу-ван умел пировать и развлекаться, утопая в обществе красавиц, но он-то — не Чжоу-ван, вести себя столь развратно он не в силах, а значит, должен найти себе хоть какое-то развлечение. Иначе сидеть сложа руки и ждать смерти невыносимо тяжело. А ведь шел только первый день.

Застыв под широким карнизом крыши, Инь Шоу заложил руки за спину и задрал голову к небу. Небо в древности было чистым и прозрачным, без следов загрязнений, воздух — свежим, а обстановка — умиротворяющей, словно созданной для спокойной старости… Какое, к черту, отношение имела старость к нему, если он уже мысленно распрощался с жизнью?

Тщательно поразмыслив, Инь Шоу пришел к выводу, что Чжоу-вану осталось жить совсем недолго. Год или два — как же он ненавидел себя за то, что в свое время не удосужился получше изучить материалы о Чжоу-ване! Теперь же он пребывал в полном неведении и даже умереть толком не сможет.

Неподалеку Дацзи оперлась на перила и вглядывалась вдаль, в сторону Великого Вана. Заметив, что тот погрузился в глубокие раздумья, глядя в небо с величественным и мудрым видом, она втайне встревожилась. Опасения Дацзи были далеко не безосновательны: прежде Чжоу-ван казался мудрым правителем и обладал определенными способностями, пока его появление не превратило того в законченного тирана.

Дацзи боялась, что Великий Ван вернется к своему прежнему образу облика, что еще сильнее затруднит У-вану Чжоу поход против Чжоу-вана, а значит, выполнение ее собственной миссии отодвинется еще дальше. В задачу Дацзи входило лишь сеять смуту при дворе и расстраивать государственные дела, в ее обязанности не входило убийство Чжоу-вана. Чжоу-ван — истинный Сын Неба, обладающий собственной предопределенной судьбой, и такие духи, как они, не могут взять и запросто убить его. Дацзи могла лишь чинить ему препятствия, влиять на него и сдерживать, но никак не убивать.

Поразмыслив так, Дацзи двинулась к Великому Вану. Подойдя сзади, она сладко и жалобно окликнула:

— Великий Ван.

Вырванный из раздумий, Инь Шоу повернулся к ней, нахмурился и произвел:

— Разве я не велел тебе вернуться в покои для отдыха?

— Великий Ван… — протянула Дацзи и вновь попыталась броситься на него.

У Инь Шоу запульсировало в висках: сколько раз на дню эта Дацзи собирается на него кидаться? Раньше подобные нежности казались пикантной игрой и приводили Чжоу-вана в восторг, теперь же стали для Инь Шоу сущим наказанием. Рефлекторно отступив на несколько шагов назад, он воззрился на Дацзи так, будто перед ним стоял дикий зверь, и едва не приказал страже преградить ей путь.

Разглядев реакцию Чжоу-вана, Дацзи растерянно соображала, где именно допустила оплошность. Как это Чжоу-ван вышел из-под контроля?! Да он бежит от нее как от чумы! Это уже ни в какие ворота не лезет!

Инь Шоу был готов со всех ног броситься бежать — уж до чего жуткой казалась эта женщина. Собравшись с духом, он попытался кое-как выкрутиться:

— Любимая жена, будучи хозяйкой внутренних покоев, ты должна вести себя более достойно, чтобы посторонние не поднимали нас на смех.

Жалобно глядя на Чжоу-вана, Дацзи тихо произвела:

— Разве Великий Ван больше не любит эту скромницу? Раньше Великий Ван души во мне не чаял, почему же сегодня так холоден? На сердце у этой скромницы так горько…

Этот умилительный и вызывающий жалость вид заставил Инь Шоу на мгновение замереть. Он даже устыдился: не слишком ли жесток он с ней? В конце концов, это же любимая наложница Чжоу-вана!

Любимая наложница Чжоу-вана, любимая наложница Чжоу-вана…

Сжав зубы, Инь Шоу шагнул вперед — словно ступая по тонкому льду в попытке договориться с тигром — и осторожно похлопал ее по нежному плечу со словами:

— Что за глупости тебе лезут в голову, любимая жена? Разве может Одинокий не любить тебя?

Заметив смягчение во взгляде Чжоу-вана, Дацзи тут же прильнула к нему, уткнувшись в грудь. От нее разило густой парфюмерной пудрой. От такого маневра у Инь Шоу перехватило дыхание. Превозмогая себя вновь и вновь, он удержался от того, чтобы грубо оттолкнуть ее, а Дацзи меж тем замурлыкала:

— Великий Ван, этой скромнице стало скучно во дворецких покоях, не пойти ли нам завтра порезвиться на террасу Лутай?

Терраса Лутай? Вспомнив, что терраса Лутай станет местом его гибели, Инь Шоу неожиданно захотел взглянуть на нее своими глазами и произвел:

— Хорошо. Раз хочешь — пойдем.

В памяти Чжоу-вана терраса Лутай представляла собой место непрекрабного пьяного угара. Инь Шоу с удивлением отметил, что Чжоу-ван просто обожал выпивать — вино сопровождало его везде. Как он еще до сих пор не спился до смерти? А вспомнив, что Чжоу-ван в стельку пьян свалился с высокой террасы и разбился насмерть, он подумал, что смерть вполне закономерна, и больше сказать было нечего.

Не успел Инь Шоу придумать предлог, чтобы отстранить вцепившуюся в него Дацзи, как евнух громко возвестил о прибытии главного советника. Услышав это, Инь Шоу почувствовал себя так, будто получил долгожданное помилование, и поспешно оттолкнул Дацзи. Дацзи бросила на него легкий, искоса брошенный взгляд. Опасаясь, как бы она не заподозрила неладное, Инь Шоу пояснил:

— Любимая жена, ступай пока в свои покои, у Одинокого с главным советником важные государственные дела.

— Что за важные дела такие, о которых эта скромница не может услышать? — недовольно протянула Дацзи. — Раньше Великий Ван не избегал моего присутствия…

Инь Шоу больше всего на свете не выносил фраз вроде «раньше было так-то», а потому был вынужден уступить:

— Если любимая жена желает слушать, оставайся. Одинокий просто боялся, что ты утомишься.

— Эта скромница не устала, я хочу лишь быть рядом с Великим Ваном, — произнесла Дацзи.

Сколь сладкие и тропически-нежные слова любви, но душа Инь Шоу оставалась глуха. К тому же было чертовски неловко.

Поскольку они находились в Императорском саду, Инь Шоу отвел Дацзи к беседному павильону и усадил на каменный табурет. Вскоре под предводительством евнуха появился главный советник.

Инь Шоу рефлекторно попытался поправить очки, но тут же вспомнил, что очков на нем нет. Зрение у Чжоу-вана было отличным, но у самого Инь Шоу близорукость укоренилась слишком глубоко, и он еще не привык обходиться без оптики: то и дело пальцы тянулись к переносице в надежде поправить воображаемые очки, чтобы разглядеть все получше.

Главный советник Шэнь Гунбао легкой, исполненной изящества походкой приближался, держа в руке Веер Вселенной и Земли. У него были чистые, благородные черты лица, утонченный облик, свободные манеры и безупречная элегантность. В ту самую секунду, когда Инь Шоу взглянул на него, в голове мелькнула лишь одна стихотворная строка: «Словно нефрит на дорожной тропе, благороден и прям этот муж».

Глядя на Шэнь Гунбао глазами мужчины и не отрывая от него восторженного взгляда, Инь Шоу чувствовал, как замирает сердце. Он никак не ожидал, что Шэнь Гунбао окажется куда более соблазнительным, нежели Дацзи. В воспоминаниях Чжоу-вана Шэнь Гунбао оставался лишь полезным наставником, на которого можно положиться и который обладает выдающимися способностями, однако Чжоу-ван никогда не обращал особого внимания на его внешность — в конце концов, тот был натуралом, чье сердце принадлежало одной Дацзи. А вот Инь Шоу, изогнувшийся наподобие символа извивающейся змеи, при виде Шэнь Гунбао отметил лишь его красоту, напрочь забыв обо всем остальном.

Подойдя ближе, Шэнь Гунбао сложил веер и отвесил поклон Великому Вану и наложнице:

— Подданный приветствует Великого Вана и госпожу.

Он лишь слегка поклонился, не опускаясь на колени подобно слугам. Инь Шоу, подражая манерам Чжоу-вана, бросил:

— Советник, избавься от церемоний.

Выпрямившись, Шэнь Гунбао устремил прямой взгляд на Инь Шоу. Если бы не промелькнувшие в его глазах лукавство и расчет, его можно было бы назвать воплощением совершенства. Рассматривая Шэнь Гунбао вблизи, Инь Шоу ощутил новый прилив восторга и невольно произнес:

— Советник, присядь.

Поблагодарив за позволение, Шэнь Гунбао действительно опустился на сиденье.

Инь Шоу продолжал неотрывно, словно вокруг никого не было, пялиться на Шэнь Гунбао. Сидевшая рядом Дацзи с нарастающим раздражением наблюдала за тем, как Инь Шоу разглядывает советника с таким видом, будто видит его впервые. Чего ради пялиться на этого бесовского леопарда?! С какой стати Великий Ван сегодня смотрит на него с таким усердием! Свое недовольство Дацзи выразила свирепым взглядом, брошенным на Шэнь Гунбао, но тот, поймав ее глаза, лишь недоуменно нахмурился.

Все трое умолкли, в воздухе повисло странное, зловещее молчание. Инь Шоу пришлось первому нарушить тишину:

— Не доложит ли советник, с какими важными делами он пожаловал?

Шэнь Гунбао ответил:

— Докладываю Великому Вану: этот Цзян Цыя обладает определенными талантами и уже дошел до уезда Мяньчи на противоположном берегу реки Хуанхэ. Подданный пришел лишь за тем, чтобы сообщить Великому Вану: не стоит слишком тревожиться, у подданного уже есть план, как остановить их продвижение.

— Ох, — бесстрастно отозвался Инь Шоу, подумав при этом, что хотя Шэнь Гунбао и помогает тирану творить зло, его все же можно назвать преданным. К тому же, раз уж поход У-вана против Шан поддерживают все подданные Поднебесной, токов неумолимый ход истории, и что он вообще может поделать? Историю изменить нельзя, а злодеяния, совершенные Чжоу-ваном, уже не исправить.

Реакция Чжоу-вана оказалась на редкость холодной, что шло вразрез с ожиданиями Шэнь Гунбао: ни радости, ни печали, никаких привычных бурных возгласов со схватыванием за руки и экзальтированными заверениями в духе «вся надежда на советника». Шэнь Гунбао удивился, перевел взгляд с Чжоу-вана на Дацзи.

Дацзи, покосившись на Шэнь Гунбао, не выдержала и язвительно бросила:

— Советник только и делает, что пытается остановить Цзян Цыя, так почему же они все-таки прорвались к противоположному берегу Хуанхэ? Если и на этот раз их не удастся сдержать, не ворвутся ли они в таком случае в Чжаогэ в мгновение ока?

Шэнь Гунбао не горел желанием препираться с Дацзи, но из уважения к ее высокому положению был вынужден ответить:

— На этот раз подданный приложит все силы до последнего.

— О? — Дацзи легко усмехнулась. — Выходит, прежде советник выкладывался не изо всех сил? Великий Ван так полагается на советника, а советник, смею надеяться, не оправдает доверия Великого Вана.

— … — Шэнь Гунбао понятия не имел, какой мухой сегодня укусили Дацзи. Великий Ван еще ничего не сказал, а эта лисица уже распустила язык! Вонючая лисья морда.

Про себя Дацзи тоже бушевала: Ах ты проклятый леопард! Великий Ван смотрит на него не моргая — неужели этот хвостистый демон умеет соблазнять лучше, чем представительницы ее клана? И вырядился же как павлин — перед кем он тут перья распускает!

http://bllate.org/book/23110/2473256