Гу Гуанбо, без сомнения, сильно нервничал. В юности он усердно учился, а сдав императорский экзамен на цзиньши, даже не стал уходить на чиновничью службу, а сразу отправился в Академию Ханьлинь на должность доктора.
Вся его жизнь прошла в тишине и покое, и перед лицом нынешних событий он чувствовал себя смертельно напуганным — стоило оступиться хоть на полшага, и всё было бы кончено.
Взгляд Хань Биня был мрачным и холодным, казалось, он мог насквозь прожечь любую личину.
Когда Гу Гуанбо уже был готов рухнуть от напряжения, Хань Бинь внезапно легко улыбнулся и безмятежно произмолвил:
— Если подумать, академик Гу в некотором роде мой учитель. На тридцатом году правления Юнъянь на императорских экзаменах я вошёл в число лучших выпускников первого разряда, и главным экзаменатором был как раз уважаемый учитель Гу.
Произнося вторую половину фразы, он держался непринужденно, но обращение сменил.
Ли Мянь был грубым воякой и вовсе не уловил скрытого смысла его слов, зато Гу Гуанбо и двое несших гроб людей за его спиной поняли всё предельно ясно.
Жун Цзинсюань слегка опустил голову, что означало ответный поклон.
Камень с души Хань Биня рухнул на дно.
Намерение Жун Цзинсюаня он понял мгновенно.
Они всего лишь хотели выйти из города.
И это... было вполне осуществимо.
Ни один из присутствующих солдат никогда вживую не видел Жун Цзинсюаня — портреты, развешанные по крепостным стенам, были похожи на детскую мазню, а чиновники, охранявшие ворота вместе с гарнизоном, хоть и видели его прежде, вовсе не обязательно стали бы хватать его на месте ради собственной выгоды.
Взять хотя бы самого Хань Биня, которого Жун Цзинсюань продвигал всю дорогу.
Ворота Юнъаня: двое с севера, одни с востока. Выслушав от Нинъюань-20 список назначенных на охрану ворот чиновников, Жун Цзинсюань указал именно на эти.
Это была чистой воды отчаянная ставка.
Выиграют — спасут свои жизни, проиграют...
О проигрыше Жун Цзинсюань уже говорил с Се Минцзэ.
Но Се Минцзэ прекрасно понимал: если дойдёт до худшего, Жун Цзинсюань скорее пожертвует собой, лишь бы он и Жун Цзинхэн смогли покинуть город.
Видя сейчас, что Хань Бинь пусть и холоден лицом, но намерения его ясны, Се Минцзэ слегка ослабил пальцы, сжимавшие спрятанный в рукаве кинжал, и чуть заметно выдохнул.
Поступок Хань Биня в нынешние времена можно было назвать поистине преданным.
Се Минцзэ, происходивший из семьи верных и доблестных полководцев, испытывал жгучую обиду на тех, кто без колебаний переметнулся на сторону Чэнь Шэнчжи. Однако Жун Цзинсюань оставался невозмутим и даже утешал его:
— Минцзэ, пока они живы, дух Великой Чу не угаснет. Они тоже люди, их семьи и дети в столице, и я изначально не желал, чтобы они шли на смерть ради сопротивления. Главное, чтобы они выжили — придёт день, и когда мы снова вернемся на трон, Великая Чу вновь заживёт в мире и радости.
Тогда слова Жун Цзинсюаня просто поразили Се Минцзэ в самое сердце.
Обладая столь широким кругозором и великодушием, он, возможно...
Отогнав эти мысли, Се Минцзэ снова перевел взгляд на Хань Биня.
Хань Бинь стоял перед Ли Мянем с суровым и сосредоточенным лицом. Он лишь произнёс:
— Его Величество вовсе не лишён сострадания и всегда глубоко уважал людей учёных и сведущих. Нынешние похороны господина Гу император непременно разрешит. Прошу всех сохранять спокойствие: как только помощник министра Оуян вернётся с волей городителя, вы сможете покинуть город.
После этих слов собравшимся книжникам уже не пристало устраивать беспорядки, и они молча застыли на местах.
Метель разыгралась не на шутку, закрывая собой всё небо, сумерки сгущались всё быстрее, и стражникам пришлось зажечь фонари, чтобы эта жуткая похоронная процессия не выглядела столь зловеще.
Жун Цзинсюань и Се Минцзэ обучались боевым искусствам, так что холода пока не боялись, но лица стоявших вокруг ученых мужей уже посинели и побелели — было очевидно, что выдерживать непогоду им всё труднее.
Жун Цзинсюань чуть слышно вздохнул и, повернувшись, хотел было что-то сказать Се Минцзэ, как вдруг заметил у подножия крепостной стены сгорбившиеся фигуры нескольких маленьких нищих.
После той суровой зимы на тридцать пятом году правления Юнъянь Великую Чу преследовали непрекращающиеся стихийные бедствия. Год за годом урожаи становились всё хуже, а жизнь простого народа катилась по наклонной.
За последний год даже в некогда процветающем Юнъане появилось множество бездомных.
Жун Цзинсюалю стало тяжело на сердце: эти оборванные, тощие до скелетоподобного состояния мальчишки были ровесниками Жун Цзинхэна. Их хрупкие, исхудавшие тельца жались к подножию городской стены, сливаясь с её темно-серым камнем.
Если не вглядываться специально, можно было подумать, что в них и вовсе не осталось жизни.
Заметив его вздох, Се Минцзэ тоже обернулся и, увидев столь жалких детей, почувствовал щемящую тоску.
Он перевёл взгляд на Жун Цзинсюаня. Его глаза были спокойны и ясны, он ничего не сказал, но Жун Цзинсюань прекрасно понял его без слов.
Он словно говорил: Я пойду взгляну.
Жун Цзинсюань едва заметно кивнул, достал из рукава крошечный обломок серебра и протянул Се Минцзэ:
— Иди.
Се Минцзэ не ожидал, что у того при себе найдутся столь мелкие деньги, но возражать не стал. Взяв серебро, он вышел из процессии.
Хотя они провели у ворот всего мгновение, намело уже по самые щиколотки, и идти было тяжело. Се Минцзэ бросил взгляд на нищих, а затем на лавку неподалеку, где продавали утреннее угощение — от поднимавшегося от соевого молока пара исходил аппетитный аромат, пробуждавший голод.
Поразмыслив на ходу, Се Минцзэ всё же направился к ребятишкам.
Все они были чумазыми и худыми, с волосами сухими, как солома, и бескровными губами. Не подходя слишком близко, Се Минцзэ остановился в трех шагах и мягко произнёс:
— Проголодались? Пойдёмте со мной, угощу вас соевым молоком.
Услышав это, малыши возбужденно засуетились и поднялись на ноги, однако двое старших держались сдержанно. Самый рослый из них долго и внимательно изучал Се Минцзэ своими похожими на черные виноградины глазами и лишь потом вымолвил:
— Благодарю благодетеля.
Лишь после его слов младшие осмелились двинуться с места.
В окружении этой стайки оборвышей Се Минцзэ подошел к лавке соевого молока и сразу протянул старику Чжану серебряную крошку:
— Уважаемый, дайте им по миске соевого молока и пару корзин паровых булочек, будьте добры.
Хоть Се Минцзэ сейчас и был простоволос, в погребальных одеждах, благородную осанку скрыть было невозможно, а тонкие черты лица выдавали в нем человека знатного и выдающегося происхождения.
Старик Чжан простоял с лавкой всю жизнь: хоть больших людей он не видел, глаз у него был наметанный.
Услышав гостя, он поспешно взял серебро и велел сыну с невесткой приняться за дело, а сам с улыбкой сказал:
— Спасибо за вашу доброту, господин, не извольте беспокоиться, голодным никто не останется.
Се Минцзэ молча кивнул и уже собрался уходить.
Старик Чжан поспешно окликнул его:
— Господин, вы же сдачу не забрали, подождите немного!
Се Минцзэ обернулся, окинул взглядом скудные одеяния всей семьи и бросил:
— Купите нашей маленькой барышне теплую куртку.
Старик опешил, а пока он соображал, Се Минцзэ уже зашагал обратно к городским воротам.
Впрочем, метель была такой сильной, что даже обладавший боевыми навыками Се Минцзэ продвигался с большим трудом.
Когда он почти дошел до Жун Цзинсюаня, сзади послышался торопливый топот ног.
Оглянувшись, Се Минцзэ увидел, что к нему, то проваливаясь в снег, то выныривая, бежит тот самый старший мальчишка.
Его исхудалое грязное лицо было сосредоточенным, он изо всех сил старался не отставать и беззвучно шевелил губами.
Поняв, что мальчик хочет что-то сказать, Се Минцзэ остановился и стал ждать.
Ребенок был тщедушным и низкорослым, на нем была лишь тонкая рубашка. Мало того что он дрожал от холода, так еще ивязнуть в снегу стоило ему немалых усилий.
Се Минцзэ не торопил его, просто стоял неподвижно и молча смотрел, как тот приближается.
Прошло немало времени, прежде чем мальчишка с тяжелым дыханием добрался до него. Сначала он поклонился Се Минцзэ, а затем посмотрел на Жун Цзинсюаня и издалека опустился перед ним на колени.
Строго говоря, всю организацию с угощением детей взял на себя Се Минцзэ. Дети были малы и слабы здоровьем, и если бы им просто дали денег, стоило гостям уйти, как их могли обобрать старшие нищие. В итоге они бы не только остались без гроша, но и наверняка были бы жестоко избиты.
Задумавшись об этом на мгновение, Се Минцзэ и принял решение.
Наевшись досыта, дети могли продержаться еще несколько дней. Сами они с Жун Цзинсюанем висели на волоске от гибели и большего сделать не могли.
Однако ни он, ни Жун Цзинсюань не ожидали, что мальчик заметил, как Жун Цзинсюань передавал серебро.
Заметив, что тот опустился на колени, Се Минцзэ спохватился и бросился поднять его.
Но мальчик отшатнулся и хрипло произнес:
— Благодетель, позвольте мне выразить почтение.
Тон его был настолько твердым, что Се Минцзэ пришлось сделать шаг назад. Дождавшись, пока тот совершит три земных поклона Жун Цзинсюаню, а затем еще три ему самому, Се Минцзэ наконец поднял его за плечи и отряхнул снег с колен:
— Иди, поешь получше.
Мальчик пристально посмотрел на него, потом снова перевел взгляд на Жун Цзинсюаня, словно стараясь навсегда запечатлеть их лица в памяти, и лишь спустя мгновение повернулся и побежал обратно к товарищам.
Проводив его взглядом, Се Минцзэ нахмурился еще сильнее, но ничего не сказал и молча вернулся в похоронную процещину.
Увидев, что эта сцена наконец завершилась, Хань Бинь невольно с облегчением приложил руку к груди.
Ну неужели эти двое не могут вести себя хоть немного спокойнее?
Всё снова погрузилось в тишину.
Метель усиливалась. Для апрельского дня пронизывающий ветер был слишком холоден, а у большинства участников процессии поверх ватников были накинуты лишь траурные одежды, так что вскоре все задрожали от холода, точно очутившись в ледяном погребе.
Понимая, что так продолжаться не может, Хань Бинь хотел было отправить всех переждать непогоду под своды арочных проходов, но людей было слишком много, и в конце концов он велел солдатам вскипятить воды и разнести ее людям, чтобы те могли согреться.
В прошлом он носил звание ученого высшей степени и занимал пост министра ритуалов, отличался нравом ровным и справедливым, а среди литераторов пользовался отличной репутацией. Поэтому после такого поступка знакомые книжники чуть кивнули в знак благодарности, и накопившееся у них раздражение немного улетучилось.
Хань Бинь лично поднес чашку с кипятком Гу Гуанбо, а затем передал остальным за его спиной.
Подойдя к Жун Цзинсюаню, он услышал низкий, хриплый голос:
— Благодарю.
Хань Бинь почувствовал, как в груди разливается тепло. Идя на риск и выпуская их из города, он руководствовался лишь чувством долга перед лицом верности и чести.
Как бы ни поступил в дальнейшем Жун Цзинсюань и что бы ни ждало их впереди, Хань Бинь считал, что этим шагом он сполна отплатил Гу Чжэньли за былую поддержку и Жун Цзинсюаню за годы покровительства.
То, что называют преданностью государству и любви к правителю... даже если Жун Цзинсюань больше не был правителем, само понятие верности оставалось неизменным.
Изначально он опасался, что переход на сторону Великого Чэнь вызовет гнев Жун Цзинсюаня.
Но услышав сейчас это «благодарю», Хань Бинь вмиг почувствовал себя легко, и тяжесть, давившая на сердце последние дни, отступила. Более того, его искренне радовало столь широкое великодушие Жун Цзинсюаня.
Стоит тому покинуть город, и будущее... Хань Бинь невольно предался мыслям.
Сумерки сгущались. Когда все уже окончательно озябли и не чувствовали ни рук, ни ртов, тишину нарушил частый стук копыт, приближавшийся издалека.
Кто-то из праздных зевак невольно обернулся и в сгущающейся мгле разглядел одинокого всадника, скачущего во весь опор.
http://bllate.org/book/23114/2473821
Готово:
