Готовый перевод A Life of Serene Clouds / Одна жизнь, одна любовь — только Юнь Шу: Глава 22

Этим днем в цветочном зале поместье Линь витал тонкий аромат чая: в гости к Су Ваньжу пожаловали несколько близких подруг.

Все они были знатными дамами, пользующимися в городе большим уважением, а с Су Ваньжу их связывали схожие нравы и частые непринужденные встречи.

После того как чай сменили уже трижды, за праздными разговорами одна дама по фамилии Чжоу, чей муж служил в уездном управлении, с улыбкой перевела беседу на младшее поколение:

— Госпожа Линь, я слышала, что ваш молодой господин Цинъянь преуспел в науках и обладает безупречным нравом. Ему ведь ĭуже шестнадцать, не планируете ли подыскать ему невесту? Поди, сколько семей в городе положило глаз на этот необработанный алмаз! — Ее тон был оживленным, в нем явно читалось прощупывание почвы.

Другая госпожа, по фамилии Ван, чья семья вела богатые дела с шелком, тут же подхватила разговор:

— Верно сказано, мужчине подобает сперва обзавестись семьей, а уж затем делать дело. У меня в роду по линии матери есть племянница — нрава самого кроткого, образованная и благовоспитанная, а в рукоделии и шитье ей и вовсе равных нет. Она как раз ровни вашему сыну. Если бы у них сложился счастливый союз, это поистине стало бы прекрасной историей.

Говорившая даже достала из рукава изящно вышитый платок — судя по всему, работу той самой племянницы, — и протянула Су Ваньжу, чтобы та оценила.

Госпожи наперебой оживленно заговорили, мимоходом перебрав происхождение, характер и таланты всех подходящих по возрасту девиц в городе.

На лице Су Ваньжу застыла учтивая улыбка, но в сердце невольно шевельнулось беспокойство.

Вдумавшись, она поняла, что Цинъянь действительно дозрел до возраста, когда пора подыскивать невесту.

Раньше ей всегда казалось, что сын еще мал и должен сосредоточиться на учебе. Теперь же, когда об этом заговорили остальные, а следом она вспомнила сыновей знатных семей того же возраста, выяснилось, что многие из них уже помолвлены или даже женаты.

Хотя у нее были собственные соображения и она не спешила с выбором, больше ценя нрав девушки и чувства самого сына, Су Ваньжу сочла, что позволить сыну пообщаться с благовоспитанными девицами и расширить кругозор будет совсем не лишним. Поэтому она с улыбкой ответила на добрые намерения госпож:

— Благодарю вас, сестрицы, за хлопоты. Янь-эр и впрямь уже немал, да только нрав у него тихий, целыми днями занят лишь чтением книг. Если выдастся подходящий банкет или литературное собрание, будет неплохо, если он сходит туда, повиснет в обществе и заведет побольше друзей.

Слова ее прозвучали уклончиво: она не дала прямого согласия ни одному из семейств, но оставила простор для маневра.

Вечером Линь Цинъянь вернулся из уездного училища и едва успел сменить учебное платье, как Су Ваньжу позвала его к себе.

Юнь Шу по обыкновению молча следовал за Линь Цинъянем, словно бесшумная тень.

Су Ваньжу деликатно пересказала самые важные предложения, высказанные за день госпожами.

Она говорила спокойным тоном, утверждая лишь, что ему полезно побольше общаться и знакомиться с нравами разных семей, и вовсе не оказывала на него давления.

— …Просто пообщаешься с новыми людьми, расширишь кругозор, никто не требует жениться сию же минуту.

Су Ваньжу наблюдала за выражением лица сына и заботливо добавила: — Если тебе это не по душе или у тебя другие мысли, можешь смело отказываться, матушка уважает твое мнение.

Услышав это, Линь Цинъянь не выказал ни смущения, ни отвращения, напротив, вид у него был совершенно непринужденный.

С малых лет воспитанный родителями, он прекрасно понимал, что брак — это соединение двух фамилий и вместе с тем долг, а потому не испытывал по этому поводу внутреннего отторжения, воспринимая происходящее как неизбежный этап жизни, столь же естественный, как учеба и постижение наук. Он слегка кивнул, а его голос звучал ровно и безмятежно:

— Как матушка решит, так и будет. Я уже подрос, и в самом деле пора задуматься об этом; узнать новых людей и набраться опыта тоже пойдет на пользу.

Он ответил легко и непринужденно, так, будто речь шла о самом обычном деле — не более важном, чем решение, какую одежду надеть завтра.

Юнь Шу неподвижно стоял в стороне, словно молчаливая скала.

Когда он услышал спокойные слова Линь Цинъяня: «Как матушка решит, так и будет», его спина на мгновение едва заметно напряглась, суставы пальцев по бокам слегка побелели, но лицо осталось бесстрастным, и лишь на самом дне глаз мелькнула и тут же скрылась затаенная буря.

Молодой господин… собирается жениться?

Это осознание, подобно закаленному в ледяной воде кинжалу, вонзилось в самый сокровенный, самый запретный уголок его сердца.

Невыразимая горечь и паника волной хлынули наружу, грозя захлестнуть его с головой.

Он опустил голову, его длинные ресницы сильно дрожали, скрывая бушующие в глазах буруны и бездонное отчаяние.

Ему показалось, что вокруг все заледенело, и даже кончики пальцев сделались ледяными — словно он на мгновение снова вернулся в ту голодную, холодную дождливую ночь, когда до него никому не было дела.

Спустя несколько дней в точно назначенное время начался праздник любования цветами, устроенный супругой некоего ушедшего в отставку старого ханьлиня.

Этот банкет лишь звался праздником цветов, но на деле предоставлял подходящим по возрасту юношам и девушкам из города возможность присмотреться друг к другу. Местом проведения выбрали частный сад на западе города, славившийся диковинными цветами и травами.

Линь Цинъянь отправился туда, как и положено, а Юнь Шу, разумеется, сопровождал его.

В карете царила атмосфера куда более мрачная, чем обычно.

Юнь Шу сидел в самом углу у дверцы, едва ли не пытаясь слиться с тенью, низко опустив голову, а его взгляд был прикован к крепко сцепленным на коленях ладоням, чьи суставы побелели от напряжения.

Все его тело окутывала нерассеивающаяся хмарь и глухое сопротивление.

Линь Цинъянь заметил его необычную подавленность и напряжение и решил, что тот тяготится многолюдным и шумным обществом незнакомцев или же вспомнил какие-то неприятные события.

Его сердце немного смягчилось, и он заговорил первым, пытаясь рассеять эту тяжесть, а тон его стал еще мягче обычного:

— Говорят, черные хризантемы в саду нынче распустились на славу — это редкость, выращенная самой госпожой ханьлинь. Цвет у них словно тушь, лепестки пышные, в других местах такого днем с огнем не сыщешь. Позже я покажу их тебе, тебе непременно понравится.

Юнь Шу сидел опустив голову, глухо — едва ли не из самого горла — выдавив «угу», он никак больше не отреагировал и даже не поднял глаз.

Линь Цинъянь слегка нахмурился, и беспокойство в его груди усилилось. Поразмыслив мгновение, он вновь заговорил мягким голосом:

— Подобные застолья — не более чем пустые любезности да светские беседы, от них и вправду быстро устаешь. Если тебе скучно, мы можем посидеть немного, показаться на глаза, а потом придумать предлог и уйти, хорошо? Скажем, что я вспомнил о незаконченных уроках.

Он предложил заботливый путь к отступлению.

— …Молодому господину не о чем беспокоиться ради Юнь Шу, — голос Юнь Шу прозвучал глухо, с оттенком сдержанной хрипоты. — Юнь Шу просто пойдет за молодым господином.

Разве он хотел уйти?

Он лишь желал собственными глазами убедиться и по-своему оценить тех, кто осмелится приблизиться к молодому господину: достойны ли они… и вместе с тем был обязан… собственноручно пресечь любые зарождающиеся мысли, которым не положено было существовать.

Линь Цинъянь смотрел на его напряженный профиль, казавшийся хрупким до такой степени, что стоило лишь коснуться его, как он рассыплется, и сомнения в его душе стали еще глубже.

Последние дни Юнь Шу неизменно ходил погруженный в собственные мысли, слишком остро реагируя на любые его случайные приколичновения и отскакивая в сторону, будто испуганная птица.

Стоило же спросить его о чем-то, как он лишь качал головой, повторяя «все в порядке», и накрепко запирал все эмоции на самом дне души.

Хотя Линь Цинъянь не понимал причин такого поведения, он не хотел давить на него, списав все на юношеский нрав, возможно, какие-то скрытые заботы или недомогание, а потому больше ни о чем не расспрашивал, лишь затаил тревогу, решив по возвращении попросить матушку исподволь во всем разобраться.

Банкет развернулся вокруг беседки посреди пруда: кругом пестрели наряды, мелькали тени, звенели кубки, а над водой плыли звуки флейт и цитр.

Осенние хризантемы всех возможных расцветок соперничали в красоте, но сколь бы редкими ни были цветы, им было трудно затмить скрытое подспудное волнение и любопытство собравшихся юношей и девушек.

Линь Цинъянь выделялся из толпы изящными манерами и благородным обликом, быстро привлекая к себе взгляды и шепотки многих присутствующих девиц.

Нашлись и несколько смелых, решительных барышень, которые под предлогом обсуждения цветов или вопросов о стихах находили повод подойти и завести с ним разговор.

Линь Цинъянь неизменно сохранял подобающие благородному юноше мягкость и вежливость, отвечал учтиво и держался с достоинством, но в то же время искусно выдерживал идеальную дистанцию — не выказывая ни высокомерия, ни чрезмерной приязни, а его улыбка оставалась теплой, но отстраненной.

Юнь Шу неотступно следовали неподалеку, а его взгляд, острый словно у сокола, холодно скользил по каждому, кто пытался приблизиться к Линь Цинъяню.

Заметив, как какая-то девица улыбнулась Линь Цинъяню, он еще сильнее сжал челюсти, в глубине его глаз мелькнула едва заметная злость, но он тут же подавил ее, обратив лишь в еще более глубокое молчание и окутав себя ледяным холодом, отпугивающим чужаков.

В этот момент барышня в канареечно-желтом платье и с яркой внешностью, заговорив о стихах, подошла совсем близко — так, что почти касалась рукава Линь Цинъяня.

Линь Цинъянь уже собирался незаметно сделать шаг назад, но Юнь Шу опередил его.

Его фигура качнулась, и хотя движение выглядело небрежным, он вклинился точно между Линь Цинъянем и той девицей. Движение вышло плавным и естественным, будто он просто поправлял свою стойку, но при этом его прямой спины оказалось достаточно, чтобы разделить их непозволительно близкие силуэты.

Он даже не посмотрел на девушку, а лишь слегка повернул голову и негромко бросил Линь Цинъяню напоминание, прозвучавшее с непреклонностью и чуть более жестким, чем обычно, тоном:

— Молодой господин, здесь дует ветер, берегитесь простуды.

Девушка в желтом, прерванная внезапно вклинившимся юношей и очевидно изгнанническим жестом, вспыхнула от неловкости и затаенного гнева.

Она сдвинула брови и перевела взгляд на Юнь Шу, но встретилась с парой темных, неподвижных глаз.

Во взгляде этом не было жестокости, однако он источал леденящий холод и остроту, неся в себе негласное давление безмолвного предупреждения: держись от него подальше.

Девушка опешила под этим взглядом, ее сердце затрепетало, заготовленные речи застряли в горле, и она на мгновение лишилась дар речи.

Будучи все же особой из благородного семейства, она выдавила из себя натянутую улыбку и с досадой отступила.

Когда та удалилась, Линь Цинъянь посмотрел на Юнь Шу с немым вопросом в глазах.

Юнь Шу тут же унял только что прорвавшуюся наружу ледяную жесткость, слегка опустил голову и вернул себе привычный покорный вид, разве что кончики его ушей едва заметно покраснели, а голос прозвучал еще тише:

— …Это я сунулся не в свое дело.

Видя, как Юнь Шу, только что столь властно вмешавшийся в разговор, теперь изображает из себя пай-мальчика, Линь Цинъянь не только не разозлился, но напротив, нашел это забавным и даже… испытал странное, невыразимое тепло на душе.

Не став ничего разоблачать, он лишь мягко и снисходительно произнес:

— Ничего страшного, народу здесь и вправду много, шумновато.

Помолчав, он взглянул на все еще напряженный профиль Юнь Шу и предложил:

— Давай пройдемся по водяной галерее вон там, там потише.

Юнь Шу не ожидал, что молодой господин так легко закроет эту тему и даже станет подстраиваться под его «недомогание».

Острая колючка в сердце словно чуть смягчилась от этих мягких слов, хотя застарелая паника никуда не делась.

Он поднял взгляд и бросил на Линь Цинъяня быстрый взгляд: заметив в его глазах ясное и понимающее выражение без малейшего следа недовольства, Юнь Шу едва заметно выдохнул и тихо ответил:

— Слушаюсь, молодой господин.

Он шагал позади Линь Цинъяня, выдерживая дистанцию в один шаг.

Внутренняя борьба терзала его, словно два свирепых зверя:

С одной стороны — рожденная страхом утраты жажда приблизиться любой ценой; с другой — суровая сдержанность человека, что отчетливо сознает пропасть между их сословиями, должен блюсти свой долг и силой держать себя в узде.

Из-за этого противоречия его одинокая фигура на фоне шумного банкета казалась особенно отрешенной и упрямой.

http://bllate.org/book/23280/2501072