Готовый перевод Journey to the West: Nine-Nine Returns to One / Путешествие на Запад: Девяносто девять возвращений к единому: Глава 21

Лю-лао написал сценарий любовного испытания для двоих, и вот они дочитали его до конца — настала пора самим браться за перо и вершить чужие судьбы.

Вот только как это написать? Один из них — блестящий выпускник Академии Саньсин, а второй — малолетний бунтарь из Дворца Дракона.

Сочинять истории — дело редкое и непростое, да к тому же нужно, чтобы сюжет вился зигзагами и врезался в память на всю жизнь.

— Братец, как думаешь, если заставить его снова пережить что-то вроде истории с Феей Чанъэ, сгодится? — Цзинь Минмо покусывал кончик кисти, но говорил при этом весьма членораздельно.

Сунь Укун смотрел на чистый лист рисовой бумаги, подперев щеку рукой:

— Сгодиться-то сгодится, но больно уж ты идешь по пути наименьшего сопротивления.

Цзинь Минмо почесал затылок и виновато усмехнулся:

— Да я просто ничего другого придумать не могу. Откуда мне знать, какие чувства должны быть достаточно глубокими, чтобы он гарантированно запомнил их навсегда?

А сам Юэ-лао тем временем отправился отдыхать. Из-за этих последних нескольких воплощений он порядком устал за последние дни, так что предложение двоих пришлось как нельзя кстати.

Сунь Укун лукаво закрутил глаза и хлопнул в ладоши:

— Придумал!

— Чего придумал, чего? — Цзинь Минмо тут же придвинулся ближе.

Сунь Укун обхватил бумаги, кисти и тушь и отбежал подальше, защищаясь от Цзинь Минмо так, будто тот был воришкой:

— Пиши давай сам, дай и мне, брату, полюбоваться твоим литературным талантом.

— Тц, — Цзинь Минмо недовольно отвернулся.

Недовольство недовольством, но раз уж он пообещал Юэ-лао помочь, дело нужно было доводить до конца.

Зажав в зубах кисть, он погрузился в глубокие раздумья.

Как говорится, сделанного хода не вернешь. А уж написанные слова, что выпущенная из лука стрела — назад не отыграешь.

Хотя Сунь Укун и был выпускником Академии Саньсин, почерк его нельзя было назвать совсем уж выдающимся, но всё же он отличался изяществом и свободой.

Пока кисть выписывала замысловатые узоры, наш Маршал Тяньпэн только что завершил проживание своей жизни в качестве главного евнуха-распорядителя.

— Ты изначально являешься Маршалом Тяньпэн, но из-за запретной страсти к Чанъэ был сослан в мир смертных и обречен претерпеть тысячу испытаний любовью. Следующая жизнь — твоя четыреста тридцать седьмая. Увести! — звонко ударила колотушка, и две бирки-приказа со свистом полетели на пол.

Взглянем же на стоящего внизу мужчину: лиловый изыск благородства, высокий лоб, глаза феникса, нос прямой, точно подвешенный мешок с желчью, а на губах застыла полуулыбка. На голове — чиновничья косынка, на теле — белая одежда заключенного, но даже она не могла скрыть его природного обащения и лихости.

— Ха, тысяча испытаний любовью? Да чего мне бояться, будь их хоть десять тысяч! — он повернулся и без малейшего сожаления ступил на путь реинкарнации. Его преданное сердце стремилось к лунной красавице, и через тысячу перерождений оно не перестало биться.

Спина Маршала Тяньпэн казалась вечно прямой, а поступь — исполненной мощи тигра и дракона, казалось, ничто на свете не способно его сломить.

Вот только он не знал, что его ждет выход из театра дешевых драм и стремительное погружение в драму нехватки любви.

Сунь Укун, устроившись в Резиденции Юэ-лао, написал совсем немного, но зато обеспечил Юэ-лао долгий отпуск.

На бумаге значилось следующее: Мальчик неразумен, в восемь лет в персиковой роще впервые встретил небожительницу, и с той поры сердце вана Сяна всецело отдано божественной деве. До конца дней больше не встретил ее, тосковал восемьдесят лет и умер в одиночестве глубоким стариком.

Сунь Укун отложил кисть, щедро смоченную в туши, — на этом всё.

Чужие кисти вершат эпохи, а Маршал Тяньпэн познает земные горести.

Хотя Сунь Укун писал быстро и сбивчато, в Подземном мире всё же должны были подобрать для Тяньпэна подходящую личность и статус, чтобы он смог переродиться.

Вступая на путь реинкарнации, Тяньпэн слегка усмехнулся про себя: посмотри на себя, все твои шаги расписаны от и до чужой волей.

Стоило ступить в мир людей, как он родился в семье ученого мужа. Лишь к году научился звать матушку, к трем — ходить, к семи — кое-как отличать людей от предметов: в селении Синхуа он прослыл круглым дураком, известным на всю округу.

Мать привезла его в Храм Лунге возблагодарить богов, а в главном зале оставила снаружи под присмотром служанки.

В эту жизнь Тяньпэн родился под фамилией Лю и именем Буцзюэ. Детское прозвище ему дала мать в надежде, что он никогда не узнает истинного отношения окружающих — жить в неведении куда лучше, чем мучиться от прозрений.

Буцзюэ брел наугад из многолюдного переднего двора в задний двор Храма Лунге, где росли бесчисленные персиковые деревья, причем каждое из них было огромным и раскидистым.

Маленький Буцзюэ даже не видел их вершин. Заплутав в персиковой роще среди одинаковых деревьев, одинаковых каменных дорожек и уходящих в небо стволов,

он ощутил, как страх накрывает его с головой. Скукожившись под персиковым деревом в комочек, мальчик тихо заплакал.

— Ты заблудился? — услышав голос, Буцзюэ поднял голову и огляделся.

Девушка в светло-желтом платье мило и лучезарно улыбалась.

— Давай я провожу тебя, — мягкий голос девушки развеял тревогу и страх Буцзюэ.

Буцзюэ послушно последовал за ней, а она крепко держала его за руку.

Добравшись до края персиковой рощи, девушка помахала Буцзюэ на прощание.

Это была первая и последняя встреча Буцзюэ с девушкой: до самой смерти он больше никогда ее не видел.

Вернувшись домой, Буцзюэ тяжело заболел. Едва выкарабкавшись с того света, он словно бы обрел просветление — будто кто-то прочистил ему врата нирваны в голове: он принялся заучивать стихи и песни, штудировать каноны, осваивать стрельбу из лука и музыкальное искусство.

Всему, за что ни брался, он учился легко; во всем, к чему прикасался, достигал совершенства.

В неполные тридцать лет он сдал экзамены на звание чжуаньюаня и был пожалован в мужья принцессе.

И снова в неполные тридцать лет он подал в отставку и вернулся на родную землю.

На половине пути домой принцесса заболела и умерла, не оставив после себя ни сыновей, ни дочерей.

Лю Шаосин холодно и равнодушно предал тело принцессы земле.

В мыслях его всегда жила та девушка в светло-желтом платье, что некогда улыбалась ему в персиковой роще.

Позднее Лю Шаосин взял себе литературное прозвище — Вечнопьяный.

После смерти принцессы Лю Шаосин больше не женился, и все кругом твердили о его преданности памяти жены. Но никто не ведал, что в мыслях его была вовсе не принцесса.

Ощущение юношеской первой встречи по-прежнему теплилось в сердце, вот только встретить прежнюю возлюбленную уже не представлялось возможным.

Вечнопьяный в конце концов так и не протрезвел — перед смертью на его рабочем столе стояли лишь кувшин вина и свиток с каллиграфией.

На бумаге было выведено: В мире полно легкомысленных повес, но нет места земным бродягам.

На этот раз Тяньпэн вернулся в Подземный мир в полном помрачении рассудка. Когда тоска проникает до мозга костей, кем он был — Вечнопьяным или Тяньпэном?

— Хочу видеть сестрицу-небожительницу! Видеть сестрицу-небожительницу! — неистовое безумие охватило его так, как не бывало ни в одной из предыдущих четыреста тридцати шести жизней.

На его благородном и красивом лице впервые проступило звериное выражение.

— Дерзко! Разве место для шума в царстве мертвых? — восседавший высоко на возвышении Яньван ударил колотушкой.

Призрачные стражники Подземного мира не могли тягаться с Сунь Укуном и Цзинь Минмо, но утихомирить лишенного духовных сил духа Тяньпэна для них не составляло труда.

Они навалились на него и прижали к полу.

— Ты изначально являешься Маршалом Тяньпэн, но из-за страсти к Чанъэ был сослан в мир смертных и обречен претерпеть тысячу испытаний любовью. Следующая жизнь — твоя четыреста тридцать восьмая. Увести! — вновь ударила колотушка, и две бирки со свистом полетели вниз.

— Не хочу идти, не хочу проходить любовные испытания! Умоляя, сжальтесь, я больше не могу, я не вынесу, когда тоска с каждым днем становится всё острее! — слезы и сопли лились ручьем. К счастью, хотя с Тяньпэном такое случалось впервые, служителям, что проводили осужденных через залы, часто доводилось видеть подобные истерики; они скрутили его и потащили к Мосту Найхэ.

Юэ-лао, получив распоряжение о начале следующей жизни, перевел взгляд на Цзинь Минмо.

— Видишь, какого эффекта добился Укун? Раньше я расшатывал сердце Тяньпэн во множестве воплощений, а он оставался непреклонен. Стоило Укуну вмешаться, как сразу виден результат.

Похоже, Тяньпэн — натура глубоко чувствующая, а прежние попытки решить всё быстрыми ударами были ошибкой направления, — размышлял про себя Юэ-лао.

Цзинь Минмо же на сей раз необычно засомневался и с некоторой тревогой глянул на Сунь Укун.

Он-то поначалу ничего не мог придумать, дело застопорилось, и хотя история в итоге родилась, глядя на то, в каком состоянии пребывает Тяньпэн, ему стало не по себе.

— Дедушка Юэ-лао, для чего вообще нужны эти любовные испытания? Какова цель этого наказания? — Цзинь Минмо посмотрел на Юэ-лао.

В конце концов, Цзинь Минмо оставался всего лишь маленьким мальчиком, который мог испытывать тревогу из-за причиненного вреда зародышу бессмертного.

Сунь Укун не испытывал особых эмоций: пережитое им в тайных обителях было куда страшнее того, с чем сталкивался путешествующий повсюду Цзинь Минмо.

И пусть он сам еще не постиг романтической любви, он отлично знал, как сделать больнее, чтобы рана уходила в самую глубь костей.

Тоска проникает в чьи кости? Разве можно выскрести ее из плоти и костей?

http://bllate.org/book/23321/2507784