Готовый перевод The Tiger Within Smells the Rose / В сердце тигр, вдыхающий аромат розы: Глава 23

Тот факт, что он, совершенно не осознавая, что собирается поссориться с хозяином, снова наступил на те же грабли, начал его беспокоить. Чем больше он думал об этом, тем тревожнее становилось на душе. Наконец, не выдержав и решив всё-таки напроситься на неприятности, он поднял лапку и постучал по перегородке над головой.

— Чего тебе? — раздался спокойный голос Сяо Хэя.

— Я взял слишком много ваты, мне жарко от этой тесноты, — заявил Хуайцзинь. — Спускайся вниз и забери часть, это приказ.

— Ты такой толстый, разумеется, тебе жарко от собственного жира.

— …

Хомяк, сидевший на нижнем ярусе, в мгновение ока закатил глаза, а затем с ужасом наблюдал, как тёмный сородич, словно акробат, повис вниз головой на верхнем этаже и одним прыжком влетел прямо на его территорию. Хуайцзинь даже не успел оказать сопротивления, как Сяо Хэй прижал его к мягкой вате. В этот момент сцена, произошедшая в зоомагазине сразу после его пробуждения, словно повторилась… Ах, как же давно он не чувствовал, как это — быть прижатым таким мягким, пушистым телом, дарящим тепло?

…Погодите-ка.

— Ты что творишь! Кто разрешал тебе врываться в мой дом? Кто разрешал меня придавливать? Куда лапы тянешь, наглец! Убери их от меня! Я считаю до трёх, не трогай мой зад, а-а-а, я сейчас тебя пну, бесстыдник!

— Толстяк.

Голос Сяо Хэя прозвучал совсем рядом, буквально у самого уха. Честно говоря, с тех пор как Хуайцзинь стал хомяком, у него развилось некое подобие эстетического вкуса. Например, с точки зрения хомяка, Сяо Хэй был красив, обладал приятным голосом, а в его поведении сквозило нечто вроде стиля «дикого и властного босса»…

Если бы он был человеком, Хуайцзинь наверняка захотел бы прижать его к полу, поиздеваться и послушать, как тот стонет и плачет под ним.

Хуайцзинь замер, лишь слабо ткнул лапкой Сяо Хэя, который всё ещё лежал сверху:

— Подвинься.

Сяо Хэй отстранился. Нижняя часть домика была достаточно просторной, чтобы два хомяка могли сидеть рядом, не толкаясь. Хуайцзинь выбрался из-под него, поправил шерстку, встряхнул попкой и, повернув голову, столкнулся с пристальным взглядом Сяо Хэя. В полумраке домика его черные глазки-бусинки казались особенно яркими… Хуайцзинь невольно напрягся, поджал хвост и инстинктивно отступил на шаг:

— Чего ты так на меня смотришь?

Сяо Хэй отвернулся и тихо усмехнулся:

— Толстяк, чего ты ведешь себя как самка хомяка? Любой пустяк — и ты уже пищишь и суетишься.

Услышав это, Хуайцзинь поначалу хотел запихнуть ему в пасть побольше ваты и опилок, чтобы отбить охоту нести всякую чушь, но, призадумавшись, понял: в тоне этого парня почти не было агрессии… Скорее, насмешка и подколка?

В воздухе повисло напряжение, ставшее густым и каким-то двусмысленным.

…Погодите ещё раз.

Это неправильно! С чего бы мне вступать в двусмысленные отношения с черным как сажа хомяком?!

— Меньше болтай, — пробормотал Хуайцзинь — хомяк, который в прошлой жизни, как и в нынешней, оставался девственником. — Забирай свою вату и проваливай.

— Не будь таким, давай наладим отношения. Тот человек снаружи всё надеется, что мы принесем ему потомство.

— …

— Если бы у тебя была такая возможность, конечно, — неторопливо добавил Сяо Хэй, косясь на Найчу, которая застряла в нижнем ярусе домика и не могла пошевелиться. — Впрочем, почему бы и нет?

— …

Оставим в стороне вопрос о том, кто здесь невеста, которую привели в дом, да и придирчивый, вынужденный тон тоже проигнорируем. Хуайцзинь давно читал, что хомяки — существа лишь на вид милые, а на деле — одни из самых порочных созданий в мире: каннибализм, поедание собственного потомства, сексуальная зависимость… в их головах только еда и совокупление.

Подумав об этом, Хуайцзинь выпрямился (насколько это было возможно) и отрезал:

— Оставь надежду, у меня с тобой ничего не будет, потому что ты — всего лишь хомяк.

— Вот как? — невозмутимо ответил Сяо Хэй. — Какое разочарование.

В его голосе не было ни капли настоящего разочарования.

Хуайцзинь смотрел, как Сяо Хэй, прихватив охапку ваты, с той же поразительной ловкостью забрался обратно на второй этаж. До него донеслось шуршание — Сяо Хэй принялся обустраивать свое гнездо. Когда Хуайцзинь опомнился, то понял, что результат его попытки заговорить — это снова наступившая неловкая тишина.

Позор, да и только.

Так Хуайцзинь официально обзавелся «невестой», которую ему навязал Цзян Чуань. «Невестой», которая положила глаз на его милую круглую попку.

В последующие дни Хуайцзинь и Сяо Хэй жили в относительном мире. Однако никто не знал, какой ценой этот мир дался Хуайцзиню. Он прикладывал невероятные усилия: если Сяо Хэй бодрствовал, Хуайцзинь не ложился спать; когда Сяо Хэй засыпал, он забивал вход в свою нору ватой, прежде чем вздремнуть; стоило наверху раздаться хоть малейшему шороху, он вскакивал как ошпаренный. Если бы у хомяков бывали синяки под глазами, Хуайцзинь был бы уверен, что его глаза выглядят так, будто в него вселился демон.

Но он считал, что всё это стоит того. Ведь он не хотел однажды проснуться и обнаружить, что его голова осталась в домике на третьем этаже, тело лежит в кормушке на втором, а горка между ними залита кровью и внутренностями… Каждый раз, когда Хуайцзинь хотел ослабить бдительность, эта яркая, кровавая картина всплывала в памяти.

От постоянных душевных терзаний Хуайцзинь быстро похудел.

Что же касается Цзян Чуаня, то он проявлял свою натуру во всей красе. Пока Хуайцзинь был толстяком, хозяин из кожи вон лез, чтобы заставить его худеть. А когда тот действительно сбросил вес, Цзян Чуань забеспокоился. Он часто подходил к клетке и подолгу молча смотрел на своих питомцев, отчего на душе становилось неспокойно.

Сяо Хэй проворчал:

— От взгляда этого человека мне не по себе.

Хуайцзинь, запихивая сушеный финик за щеку, не поднимая головы, пробормотал:

— Пусть смотрит, надоест — уйдет.

— Понятно.

— Слушай, давай договоримся: держись от меня подальше, а? Мы же условились: я ем здесь, ты — там, — Хуайцзинь осторожно потрогал мордочку и подозрительно добавил: — Больше ко мне не приближайся.

Сяо Хэй отодвинулся на прежнее место и, не поднимая головы, бросил:

— Идиот.

Хуайцзинь: «…»

Пока хомяки обменивались любезностями, у Цзян Чуаня зазвонил телефон. Оба замолчали и повернулись к нему. Цзян Чуань бесстрастно ответил:

— Алло.

Помолчав несколько секунд, он добавил:

— Это Цзян Чуань.

Послышался голос Фан Юя, его агента, с которым они давно не общались. Фан Юй говорил громко, так что хомяки в клетке отлично слышали: он сообщал о сверхурочной работе. Оказалось, что съемочная группа «Записок о странном эпохи Китайской Республики» уже была готова к началу съемок после праздников, но придирчивый Цзян Лочэн в пух и прах разнес работу реквизиторов. Все декорации требовалось переделать, и Цзян Чуаня вызывали для снятия мерок.

По словам Цзян Лочэна, меч Хуайцзиня должен был быть изготовлен строго под рост и комплекцию Цзян Чуаня — даже малейшее отклонение в ширине или длине испортило бы визуальный эффект в кадре.

Хуайцзинь, слушая это, был поражен такой дотошностью. Вспомнилось, как перед съемками «Звука уходящих лет» съемочная группа объездила чуть ли не все школы страны, чтобы найти ту самую, «с тенистыми аллеями, заросшим тиной прудиком с искусственной горкой, платанами и старым учебным корпусом, который выглядит историческим, но не слишком современным».

Требовать переделать реквизит в последний момент, не считаясь с бюджетом и сроками — это было в духе Цзян Лочэна. Но именно благодаря этой дотошности каждый его фильм называли «искренним». Он тщательно изучал всё: от каждого слова в репликах актеров до их жестов и выражений лиц. Поэтому, если он утверждал сцену, результат всегда радовал глаз зрителя.Конечно, несмотря на всё это, трудно было отрицать, что в глазах большинства работников съемочной группы Цзян Лочэн остается крайне неприятным человеком. Если бы не тот факт, что платил он щедро, а его придирчивость, ставшая притчей во языцех, гарантировала, что после работы с ним найти новый проект будет гораздо проще, чем остальным, кто бы, черт возьми, стал терпеть подобные унижения?

В прошлом, даже когда они с Цзян Лочэном состояли в отношениях, Цзинь Жань страдал от этого не меньше других. По вечерам они могли нежиться в объятиях, а уже наутро Цзян Лочэн смотрел на него волком и орал во всю глотку: «Ты столько лет в индустрии, неужели твой актерский талант собаки съели? Как режиссеры вообще платят тебе зарплату, а не требуют деньги обратно за потраченное время?» — это до крайности обескураживало Цзинь Жаня. Им даже не нужно было скрывать свой роман: порой во время перерывов находились сердобольные сотрудницы, которые подходили и спрашивали: «Брат Жань, чем ты успел прогневить режиссера Цзяна?»

А ведь когда ему задавали этот вопрос, единственное, что мог вспомнить Цзинь Жань из того, чем он мог досадить Цзян Лочэну, — это случай, когда они тайком выбрались на свидание, едва не попались ночному сторожу, и он в панике, не разбирая дороги, наступил Цзян Лочэну на голову, чтобы выпрыгнуть в окно.

Правда, после этого Цзян Лочэн ясно дал понять: «Цзинь Жань, да я твою бабушку имел».

Раз уж высказал всё в лицо, не станет же он держать обиду до следующего дня?

Поэтому обычно в такие моменты Цзинь Жань лишь молча закатывал глаза.

Теперь всё изменилось: он «выбрался из пучины страданий», а на его место пришли Цзян Чуань и Ван Мо. Один — новичок, другой — никогда прежде не работал с Цзян Лочэном. Цзинь Жань был уверен, что «теплое гостеприимство» Цзян Лочэна сделает съемки в этом сериале незабываемым… светлым воспоминанием в их актерской карьере.

А в это самое время.

— Понял, увидимся внизу через час… Обед? Еще не ел, — Цзян Чуань бросил взгляд на недоеденную лапшу быстрого приготовления на столе и смахнул ее в мусорное ведро. — Брат Фан, ты меня угостишь?

Цзинь Жань: «……»

Цзинь Жань, прильнув к стенке клетки, наблюдал за тем, как Цзян Чуань разговаривает по телефону и одновременно мечется по комнате в поисках штанов. По его личному мнению, то, как Цзян Чуань, зажав старенький телефон плечом и ухом, скакал на одной ноге, пытаясь натянуть трусы, выглядело одновременно сексуально и довольно мило. Его крысиные глазки почти приклеились к выпуклости, которую с трудом сдерживала ткань белья, и оторваться он не мог. Самое страшное, что эта часть тела в тот момент еще и слегка подрагивала.

Дрожала так, что у самого мышонка едва не встал.

Если бы не тот факт, что его собственное достоинство было настолько крошечным, что его почти не было видно, Цзинь Жань был уверен — ситуация стала бы донельзя неловкой.

Лишь когда Цзян Чуань натянул джинсы, Цзинь Жань с сожалением отвел взгляд и переключился на его пресс. В этот же момент он услышал, как Сяо Хэй позади него с любопытством спросил:

— Тебе так нравится смотреть на людей без одежды? По мне, в таком виде они выглядят такими же уродливыми, как хомяки, заболевшие «мокрым хвостом» и теряющие шерсть, обнажая кожу под ней.

Цзинь Жань отмахнулся, давая понять, что глупый Сяо Хэй ничего не смыслит в истинной человеческой красоте.

В ответ он получил от Сяо Хэя точную и предельно искреннюю характеристику:

— Извращенец.

Извращенец?

Где же он извращенец? Он просто стремится к истине, добру и красоте, неужели в этом есть что-то плохое?!

Когда Цзян Чуань, одетый лишь в джинсы (ширинка была сексуально расстегнута, а ремень еще не затянут) и с обнаженным торсом, подошел к клетке, двое хомяков, сидевших на втором ярусе, повели себя по-разному. Один равнодушно развернулся и полез в деревянный домик, а второй вцепился в прутья клетки и восторженно раскинул лапки, словно собирался заключить этот крепкий пресс в страстные объятия.

— А-Фэй, ты что-то похудел за эти дни, заскучал дома?

Хомяк, раскинувший лапки, слегка опустил их и поскреб ими акриловую панель, выражая: «Да-да, именно так!»

— Хочешь поехать со мной на съемочную площадку? Там, конечно, много людей и может быть шумновато…

Цзян Чуань не успел договорить, как хомяк за акриловой панелью уже возбужденно затрясся, задрожал жирным круглым задом, показывая: «Погнали, погнали!»

— А Сяо Хэй хочет?

Хомяк перестал дрожать, его глазки-звездочки превратились в перевернутые треугольники, выражавшие холодное презрение: «Даже не проси!»

К несчастью, Цзян Чуань проигнорировал яростный протест своего питомца. Час спустя мужчина накинул первую попавшуюся черную футболку, прихватил ключи, кошелек и, подхватив клетку, спустился вниз. Сяо Хэй, уже укрывшийся в своем домике, почувствовал вибрацию и, слегка высунув голову, спросил:

— Куда это мы?

Ответа он не получил — лишь увидел, как хомяк, прилипший ко дну клетки, закатил глаза так сильно, что они почти скрылись под лбом.На самом деле Цзинь Жань вечно норовил смотаться на съёмочную площадку не только потому, что чувствовал необходимость развеяться и глотнуть свежего воздуха, но и по другой причине. Перед тем как с ним случилось несчастье, он оставил в гримерке на своей личной полочке маленький пакетик. Тот выглядел совершенно непримечательно, но внутри лежали брендовые браслеты, которые он купил в торговом центре во время недавней зарубежной поездки и привез в подарок своей матушке. Он еще не успел вручить этот подарок, как его уже плашмя занесли в больницу.

За столько дней Фан Юй разрывался между больницей и Цзян Чуанем, поэтому никак не мог выкроить время, чтобы собрать его вещи. А сотрудники — включая уборщиков и прочий персонал — входили и выходили под строгим контролем, так что опасаться воришек не стоило. Цзинь Жань предполагал, что неприметный пакетик так и лежит на прежнем месте, покрытый слоем пыли.

Он хотел передать эту вещь Юань Мэй. Пусть прошло уже немало дней, но это был последний подарок, купленный ею до несчастного случая.

Идеальный план выглядел так: как только Цзян Чуань притащит его в гримерку, можно воспользоваться суматохой, когда вокруг полно народу и Цзян Чуаню будет не до него, совершить триумфальный побег. Немного погулять, размять кости, а потом пристроиться рядом с тем пакетиком и ждать. Когда Цзян Чуань обнаружит, что дверца клетки открыта, а сам он пропал, то, разумеется, начнет поиски. И когда Цзян Чуань найдет его, то, конечно же, заметит этот пакет. Цзян Чуань, возможно, и не поймет, что внутри, но его появление означало, что Фан Юй будет неотступно следовать по пятам. А Фан Юй знал, что это вещи Цзинь Жаня, и обязательно заглянет внутрь. К тому же Цзинь Жань проявил сообразительность и вложил в пакет маленькую открытку с пожеланием матушке, госпоже Юань Мэй, каждый день радоваться жизни и дожить до ста лет.

Стоило уровню интеллекта Фан Юя оставаться в пределах нормы, и он непременно передал бы эту штуковину Юань Мэй.

Что же касается того, куда после открытия клетки подевался бы Сяо Хэй и что с ним сталось бы, Цзинь Жань заявлял: да плевать он хотел, главное, чтобы в здании водились кошки, и тогда... хи-хи-хи-хи.

Вот такое у него было извращенное мировоззрение.

Примостившийся у кормушки хомяк, щелкая семечки и притопывая лапкой в своих сладких фантазиях, послушно увязался за Цзян Чуанем в машину и даже с вполне приличным настроением помахал лапкой замеченному Фан Юю... Правда, в ответ получил крайне брезгливый взгляд от Фан Юя — «Чего это ты опять притащил эту толстую крысу», — но это ничуть не испортило Цзинь Жаню настроение.

Из-за приближающегося Нового года на улицах было людно. Машина постояла в пробках и наконец прибыла к зданию кинокомпании как раз перед обедом. Все это время Сяо Хэй сидел в деревянном домике и носа не казал — было очевидно, что он истинный хомяк: любит темноту и тишину.

В отличие от Цзинь Жаня, который вечно совался туда, где погромче.

Едва машина остановилась, издалека было видно, как заведующий реквизиторским цехом бегом припустил навстречу. Он грубо оттолкзнул охранника, который пытался броситься к машине и открыть дверцу, и собственноручно распахнул ее перед Цзян Чуанем. Поравнявшись взглядом с сидевшим внутри Фан Юем, этот сотрудник по фамилии Хуан затараторил извинения точь-в-точь как заезженная пластинка: Простите, простите, брат Фан, мы и сами не ожидали, что в итоге всё так обернется, простите, простите, прямо перед праздниками заставляем вас тащиться сюда на сверхурочные — я ведь изо всех сил пытался переубедить режиссера Цзяна, но он просто не слушает никаких уговоров, взял и поступил по-своему, настояв, чтобы вам позвонили и вызвали артиста...

Он выдал длинный, нудный монолог, и лишь в самом последнем предложении упомянул истинного виновника — Цзян Чуаня.

А тот, кому действительно предстояло выйти на работу и отбывать сверхурочные, сидел в автомобиле с бесстрастным лицом, нагло и бессовестно проигнорированный.

Цзинь Жань невольно подумал о том, сколь бесправными бывают новички. В глазах таких тертых калачей из киноиндустрии новичок ценился куда меньше, чем опытный агент. Цзинь Жань был уверен: окажись на месте Цзян Чуаня он сам, этот мастер Хуан давно бы бросился ему в ноги, рыдая о том, как трудно содержать старых родителей и малолетних детей, и прочее в том же духе...

Передав клетку с хомяком сидевшему на переднем сиденье молодому помощнику, Цзян Чуань вышел из машины и ничего не сказал. Он никак не выразил недовольства лизоблюдством и предвзятостью мастера Хуана, просто засунул руки в карманы куртки и, опустив голову, послушно зашагал следом к гримерке. Добравшись до места и толкнув дверь, они обнаружили, что к этому моменту в сборе были практически все сколько-нибудь известные актеры. Ван Мо как раз раскинул руки, позволяя молоденькой реквизиторше измерить сантиметром длину его рук. Измеряя, он подшучивал над ней: Сестричка, держи мои мерки в секрете, это же коммерческая тайна. Разорюсь — приду к тебе под дверь милостыню просить, и пока не подашь, не уйду.

Девушка заливисто хохотала над его шуточками.

Старый прохиндей, мысленно хмыкнул Цзинь Жань.

http://bllate.org/book/23527/2541653

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь