Готовый перевод From Living Buddha Ji Gong / Киномиры: Тысячелетний демон исправляет судьбы: Глава 17

Цинь Хуань резко вздрогнул и попытался отстраниться, но путь ему преградили.

— Детка... — Голос Сун Цичэня был низким и хриплым, наполненным тошнотворной, фамильярной нежностью. — Хватит уже ломаться и делать вид, будто это ты здесь перед всеми виноват.

С усилием прижав пальцы к подбородку Цинь Хуаня, он заставил того поднять голову и посмотреть ему в лицо, совершенно игнорируя бушующую в глазах юноши ненависть.

— Да у кого в нашем кругу нет грязных секретов? — Сун Цичэнь хмыкнул, его тон звучал легкомысленно и жестоко. — Чья это была дочь вчера? А чья жена с заднего двора — позавчера? Разве тебе хоть раз не понравилось? В этом мире слабые становятся пищей для сильных, всё просто. Только на этот раз очередь дошла до тебя, и ты уже не выдерживаешь?

Его слова, словно капли яда, постепенно разъедали последние крохи достоинства Цинь Хуаня.

— К тому же...

Взгляд Сун Цичэня опустился ниже, задерживаясь на слегка выпиступающем из-под ночного халата округлом животе Цинь Хуаня.

— Я ведь даже не брезгую тем, что ты мужчина. Тело твое — ни то ни сё, да к тому же ты способен рожать... настоящее исчадие ада.

Цзигун нахмурился, его побитый веер слегка приподнялся.

Но Сун Цичэнь, казалось, окончательно потерял тормоза. Повернувшись к Тайши Циню и Цзигуну, он одарил их улыбкой, граничащей с безумным издевательством:

— Что такое? Тайши Цинь? Святой монах? Разве мы здесь не сводим старые счёты? Вот наш способ их свести!

Он снова перевёл взгляд на Цзигуна, и в его голосе послышался вызов:

— Святой монах, разве не вы призывали нас отпустить всё? Вот я и отпустил! Я не держу зла на его отца за то, что тот убил меня, мне нужен только он!

Цзигун сообразил, что оставаться здесь дольше не следует.

Если позволить этому по фамилии Сун и дальше нести чушь, то, пожалуй, в следующую же секунду разъяренный Тайши Цинь отдаст приказ порубить его на куски, и тогда этот кармический долг уже точно не распутать до конца.

Цзигун пробормотал что-то себе под нос и яростно взмахнул рваным веером в сторону Сун Цичэня.

Мощная волна мгновенно окутала Сун Цичэня. Тот почувствовал, как земля уходит из-под ног, и не успел сообразить, что к чему, как вновь очутился в поместье Сун.

Внутри кабинета фигура Цзигуна медленно растаяла, словно струйка сизого дыма, оставив в воздухе лишь напоследок брошенную фразу:

— Тайши Цинь, берегите себя. А ваш сынок... эх, присмотрите за ним как следует...

Однако кризис в Резиденция великого наставника на этом не закончился.

Те высокопоставленные чиновники и аристократы, что уже успели изведать вкус Цинь Хуаня и не могли выбросить его из головы, давно потеряли терпение к Тайши Циню, служившему им «защитным зонтом».

Теперь же, когда Тайши Цинь средь бела дня пытался убить Цзигуна и вёл себя безумно, это выглядело поистине ниспосланным небесами шансом сокрушить его.

Они объединили усилия — теперь уже не ради того, чтобы заполучить Цинь Хуань, а чтобы воспользоваться моментом и раздавить в лепёшку этого политического противника, который не только стоял поперёк их желаний, но и сам по себе уже трещал по швам.

Мемориалы с импичментом летели к императорскому столу не единичными зондажами, а обрушивались шквалом, подобно бушующей буре.

В них не только подкрепляли неопровержимыми доказательствами обвинения против Цинь Хуэя в убийстве высокопоставленного монаха и попрании буддийской веры, но и во всех подробностях, раскладывая по полочкам, выставляли напоказ множество истинных и ложных улик его многолетних преступлений: создание клик в корыстных целях, коррупцию и взямничество, вмешательство в назначение и снятие чиновников.

Стоило стене рухнуть, как все толкнули её.

Чиновники, которых прежде притеснял Цинь Хуэй, один за другим выходили вперед, давая показания, а некоторые из тех, кто раньше сохранял нейтралитет, после инцидента с убийством монаха прониклись к нему глубочайшим отвращением.

При дворе голоса с требованием сурово наказать Цинь Хуэя гремели волна за волной.

Столкнувшись с таким бурным общественным резонансом и неопровержимыми уликами, император в конце концов издал указ, стремясь успокоить народный гнев и стабилизировать обстановку в стране:

Великий наставник Цинь Хуэй ведет себя эксцентрично, роняет достоинство, не может навести порядок в собственном доме, вызывая толки и споры при дворе и в народе, а сверх того замешан в бесчисленных противоправных деяниях. Посему немедленно лишить его должности великого наставника, временно заключить под стражу в собственном поместье для затворничества и раскаяния в ожидании дальнейшего приговора! Имущество же его передать на совместную проверку трём судебным ведомствам!

Стоило огласить императорский указ, как стражников у ворот Резиденция великого наставника сменили конвойные солдаты. Прежняя суета и толпы проезжающих мимо повозок канули в прошлое, оставив лишь унылое запустение у пустых дверей.

Цинь Хуэй, эта опора, некогда державшая в своих руках всю полноту власти при дворе, рухнул.

Как только до слухов дошло известие о том, что он смещен со службы и посажен под домашний арест, в глазах скрывавшихся в тени голодных волков вспыхнул еще более жадный и нетерпеливый огонек.

Резиденция Циней оказалась в осаде, былое могущество рассеялось дымом.

Тайши Цинь, неспособный защитить даже самого себя, словно загнанный в угол зверь, в тревоге мерил шагами покои.

А Цинь Хуань, забившись в дальний угол своей комнаты и прислушиваясь к чужим, тяжелым шагам стражников снаружи, чувствовал, что каждое мгновение превращается для него в пытку.

Он страшился расплаты после падения отца, но еще больше боялся, что те свирепые, подобные волкам мужчины воспользуются моментом и вернутся вновь.

Воспоминания о том мрачном периоде в Резиденция Цзин-вана, о самом ванне и... о ком-то ещё? — вились вокруг его сердца холодной гадюкой, вызывая удушье.

Именно в этот момент отчаяния человек, которого он совершенно не ожидал увидеть, умудрился подкупить наружную стражу и тайком проскользнуть внутрь.

Это был Сун Цичэнь.

Рана на его животе еще не затянулась, лицо оставалось бледным, но взгляд горел безумным жаром.

Он бросился к Цинь Хуаю, схватил его ледяные руки, а в голосе зазвучала лихорадочная спешка, смешанная с самодовольной страстью:

* * *

Если бы Цинь Хуань услышал подобное в прошлом, его бы просто вывернуло от отвращения.

Но по сравнению с перспективой угодить в лапы людей Цзин-вана, которые видели в нем лишь забаву и действовали куда более жестоко...

А Сун Цичэнь...

Страх подавил всё остальное, включая даже ненависть.

Цинь Хуань опустил ресницы:

— Я прощаю тебя, забери меня отсюда, уходим, чем быстрее, тем лучше.

Услышав это, Сун Цичэнь закивал:

— Хорошо, хорошо, Хуань-эр, я сейчас же уведу тебя из этого опасного места.

Узнав, что Сун Цичэнь готов помочь вывезти Цинь Хуаня, чтобы тот переждал бурю, Тайши Цинь, хоть и люто ненавидел этого человека, понимал, что обстоятельства сильнее него.

У хитрого кролика и то три норы, а уж у него в одном из глухих монастырей Ханчжоу были заранее расставлены надежные люди, чего вполне хватило бы, чтобы Цинь Хуань смог затаиться под чужим именем.

Скрипя зубами, он сунул в руки сыну легко применимые золото и серебро, а также выделил нескольких смертников из числа преданных слуг, чтобы те тайком охраняли и сопровождали их в пути.

Ночь выдалась темной, и неприметная крытая синей тканью повозка бесшумно выехала через задние ворота опечатанной Резиденция Циней.

Повозка мчалась по ухабистой грунтовой дороге.

Внутри кузова не до конца остывший страх перед только что избегнутой пасти тигра и таинственная близость тесного замкнутого пространства быстро разнесли по телу долго сдерживаемое желание Сун Цичэня.

— Хуань-эр... — хрипло выдохнул Сун Цичэнь и, протянув руки, притянул Цинь Хуаня к себе, не оставляя возможности отказаться и усаживая того себе на колени.

— Не двигайся... — прошептал он ему на ухо, обдавая ушную раковину горячим дыханием. — Дай мне обнять тебя, я так соскучился...

Трясущаяся на ходу повозка стала лучшим укрытием.

Сун Цичэнь прижал юношу еще крепче.

Сквозь тонкую ткань одежды...

Руки Сун Цичэня начали шарить, блуждая по его талии и спине, а дыхание становилось всё тяжелее.

Внезапно —

*Угх!*

Короткий, приглушенный стон боли вырвался из горла Сун Цичэня!

Все его движения вмиг замерли, обнимавшие Цинь Хуаня руки судорожно сжались, а затем бессильно разжались.

Не веря собственным глазам, он опустил голову и посмотрел себе на грудь.

Кровавый кончик клинка торчал прямо из его передней части тела.

Горячая кровь заструилась миниатюрным водопадом, мгновенно пропитывая соприкасавшиеся одежды — и его собственную, и Цинь Хуаня.

С выражением предельного изумления и боли на лице Сун Цичэнь обмяк и с глухим стуком *бум* рухнул с сиденья на узкий пол повозки.

Дернувшись пару раз, он затих навсегда.

Кровь быстро расползлась под ним лужицей, и густой запах железа мгновенно заполнил всё пространство кузова.

Занавеска кареты откинулась, и внутрь заглянул охранник, в руке которого все еще капал кровь короткий кинжал.

— Молодой господин напуган. Старый господин велел передать: раз человека убили однажды, значит, можно и во второй раз. Раз он сам пришел в ловушку, это как раз кстати, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

Тайши Цинь никогда не собирался отпускать такого человека, как Сун Цичэнь, и его прежнее разрешение ехать вместе было лишь удобной ловушкой для устранения неугодного.

Телохранитель ловко проверил дыхание и пульс Сун Цичэня, убедившись, что тот мертв окончательно и бесповоротно, после чего, словно какой-то мусор, вытолкнул еще не остывший труп наружу прямо через дверь мчащейся повозки.

Тело несколько раз перекатилось по большой дороге и затерялось в наступившей позади темноте; возможно, завтра его обнаружат случайные прохожие, и оно превратится в очередное глухое дело.

Внутри повозки остался лишь неиссякаемый, густой запах крови.

Телохранитель вытер короткий кинжал, вернулся на козлы кучера и проговорил сквозь занавеску:

— Молодой господин, преграда устранена. Старый господин велел отвезти вас в храм Ханьшань, чтобы переждать там. Сворачиваем на другую дорогу?

Цинь Хуань кивнул.

Повозка сменила направление на развилке и помчалась по направлению к еще более уединенному храму Ханьшань.

Сколько они тряслись по извилистой горной дороге, было неизвестно, но в конце концов экипаж остановился в глубине густого леса.

Перед ними вырос старинный храм, три иероглифа «Ханьшань» на облупившейся вывеске едва читались. Вокруг возвышались исполинские древние деревья, людей не было и в помине, лишь заунывно свистел холодный горный ветер.

Охранники полупод руки, полуна весу вытащили Цинь Хуаня из повозки и завели в келью. Несколько телохранителей, сопровождавших их всю дорогу, на этот раз не ушли, а молча встали на страже внутри и снаружи кельи.

Цинь Хуэй продумал всё до мелочей: он выбрал самое глухое место и задействовал самых преданных смертников, полагая, что сможет надежно спрятать сына и оградить его от любых алчных взглядов.

Но он забыл об одном — сколь бы преданными ни были стражники и слуги, все они оставались мужчинами.

Здесь, в отрезанных от мира глубоких горах и лесах, в этой полуразрушенной обители, где не существовало никакого надзора со стороны властей...

Поначалу всё ограничивалось лишь взглядами.

Взгляды этих обычно смиренных, словно тени, телохранителей постепенно начали то тут, то там липнуть к фигуре Цинь Хуаня.

Наконец, в одну из дождливых и ветреных ночей раскаты грома заглушили звуки внутри кельи.

Остальные стражники, дежурившие снаружи у двери, услышав доносившиеся изнутри борьбу, всхлипывания и треск рвущейся одежды, обменялись многозначительными взглядами.

Дверь снова отворилась и закрылась.

Стоило желаниям прорвать плотину верности хотя бы в одном месте, как её обрушение происходило в считанные мгновения.

...

Они знали: как бы они ни обращались с молодым господином, его тело, казалось, всегда исцелялось, неизменно даря им новые утехи.

Действие [пилюли] было вечным.

Пока он был жив, пока это тело продолжало функционировать...

Пока к нему приближался хоть какой-нибудь мужчина...

Этот ужасный круговорот, в котором были и то, и сё, и ещё кое-что, продолжался бы до бесконечности.

В глубине храма Ханьшань завывал зловещий ветер, смешиваясь с едва слышными всхлипываниями и сдержанными звуками.

Белая фигура, бесшумная, словно злой дух, легко опустилась на полуразрушенную крышу храма — это была Бай Лин.

Она вспомнила, как несколько дней назад собиралась заглянуть в Резиденция великого наставника, чтобы «полюбоваться плодами своего труда» и посмотреть на то, как Цзигун садится в лужу.

Тогда на душе у нее было радостно и легко: из-за этой выходки Цинь Хуэя вонючий старый монах, даже если не умер по-настоящему, уж точно должен был трепать себе нервы, потеряв всякий авторитет.

Уговоры заставить Цинь Хуэя разрушить башню Великого Сострадания оказались поистине блестящим ходом.

Она притаила дыхание, навострила уши и уже приготовилась услышать, как бесится и брызжет слюной Цзигун.

Однако до ее слуха донеслось вовсе не ожидаемое чтение сутр или перепалка.

Сперва раздались полные раздирающего душу отчаяния обвинения Цинь Хуаня:

— Чтобы и вас тоже... мужчины того... и одежду так... и под себя уложили, чтобы вы тоже попробовали каково это — носить в себе какое-то неестественное отродье! Посмотрим, смогли бы вы тогда молоть свою собачью чушь про то, что «когда же кончится это возмездие»!

Бай Лин: «!!!!!!»

Ее лисьи глаза вмиг округлились до предела, и она чуть не соскользнула с крыши!

...То самое...

Этот Цинь... какое изобилие информации! От масштабов услышанного ее голова буквально гудела.

Следом раздался голос Цзигуна — предельно растерянный и сбитый с толку, который окончательно подтвердил, что всё сказанное о Цинь Хуане — чистая правда.

Бай Лин изо всех сил зажала рот лапой, чтобы не рассмеяться в голос или не завизжать прямо на месте.

Ее пушистый хвост от дикого возбуждения встал дыбом, превратившись в гигантскую метелку.

До чего же захватывающе! До чего же невероятно! Это в десять тысяч раз превосходило по зрелищности то, как «простого смертного генерала провели вокруг пальца».

Изначально она планировала лишь насолить Цзигуну и разнести его ветхую башню, но кто же знал, что всё обернется столь шокирующей, попирающей все устои морали тайной.

Простые смертные... эти смертные умели развлекаться куда изощреннее, чем она могла представить.

Мужчины... да о подобном чудесном происшествии не слыхивала даже она, тысячелетняя демон-лиса.

Затем она «услышала», как прибежал Сун Цичэнь с «пылкими признаниями» и как они собирались бежать вдвоем.

А в следующее мгновение Сун Цичэня снова закололи насмерть подосланные Цинь Хуэем охранники, выбросив тело на обочину словно падаль...

Припав к черепице крыши, Бай Лин чувствовала, как ее мировоззрение демона-лисы подвергается беспрецедентному потрясению и... крещению.

Сюжет делал крутые виражи, совершая переворот за переворотом, оставляя далеко позади самые популярные городские баллады человеческого мира.

— Ай-яй-яй-яй... — она отчаянно скребла лапкой черепицу под собой, издавая едва слышный скрежет, а ее лисьи глазки ярко сияли. — Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать! Собиралась всего-навсего посмотреть, как завозится вонючий монах, а в итоге увидела такое грандиозное представление! Тайши Цинь жесток, его сын способен рожать, этот по фамилии Сун погиб и несправедливо, и поделом... Тьфу ты, ну и бардак, до чего же потрясающе!

Глядя на ту самую келью внизу, она прекрасно понимала, что прямо сейчас там разыгрывается куда более грязная сцена в исполнении тех самых преданных охранников.

— Это зрелище стоило... того! Оно того стоило!

Бай Лин облизала уголки губ, сочтя эту поездку невероятно выгодной.

Посмотреть на унижение Цзигуна ей почти не удалось, но зато этот неожиданный улов в виде грязных секретов рухнувшей человеческой морали стоил того, чтобы смаковать его еще пару сотен лет.

А Цзигун? О, где сейчас пропадает этот вонючий старый монах, казалось, уже не имело никакого значения.

* * *

Бай Лин, залегла на крыше храма Ханьшань, переполненная эмоциями, с зудящими от нетерпения лапами.

Разве можно было держать в секрете столь грандиозную, ошеломляющую новость, потрясающую основы мироздания?

Уж кто-кто, а Бай Лин — добрая лиса, которая всегда делит и радости, и сплетни с друзьями.

А поиски благодетеля Чэнь Ляна и мысли о нем?

Они уже давно вылетели у нее из головы.

Отыщется ли в этот момент нечто более захватывающее, чем беременный мужчина, превратившиеся в родственников враги и тайши, убивающий собственного зятя?

Ничего подобного!

Она молниеносно обернулась вспышкой белого света и поспешила отыскать своих закадычных братцев и сестриц среди нечисти, с которыми сошлась за время практики в горах и которые тоже отличались беспокойным нравом.

Будь то демон-летучья мышь или оборотень-черный пес — всем им она в мельчайших подробностях, с изрядной долей прикрас, расписала услышанное.

— Сестрицы, вы даже не представляете! Сын этого пекинского Тайши Циня, ха! Способен плодить потомство!

Бай Лин брызгала слюной, а ее лисьи глаза сверкали:

— Чистая правда! Сам лысый монах Цзигун лично проводил осмотр, в животе у него всё самое настоящее, он уже почти готов рожать! И угадайте с трех раз, от кого?

От того самого мужика, который раньше домогался его, потом был убит его папашей, но не умер, попытался увезти его и сбежать, а по дороге снова получил нож в грудь! Ну как, захватывающе?

Вся компания нечисти остолбенела, челюсти едва не попадали на землю.

Такой лавины информации хватило бы, чтобы переваривать ее несколько лет.

Но на этом дело не закончилось: охваченная непреодолимым желанием поделиться сплетнями, Бай Лин вспомнила про свою младшую сородича — белого кролика по имени Бай Сюэ, у которой были довольно странные отношения с учеником Цзигуна Чжао Бинем.

Она тут же разыскала Бай Сюэ и принялась с пылом и задором пересказывать всё сначала.

Бай Сюэ от природы обожала слухи, от рассказа она вся покраснела, но любопытство взяло верх, и она тут же выложила эту ошеломляющую тайну прибедавшему навестить ее Чжао Биню.

А Чжао Бинь — парень прямолинейный, абсолютно не умевший держать язык за зубами — услышав столь невообразимые сплетни, затрагивавшие его наставника, Тайши Циня и такие дикие вещи,

просто лишился дар речи.

Вернувшись в Монастырь Линъинь и глядя на скорбные лица Гуанляна и Бицина, выражавшие глубокую скорбь по поводу смерти дяди-наставника, он терпел-терпел, но в конце концов не выдержал и украдкой затащил обоих в темный угол.

— Надзиратель-наставник, Бицин, я вам кое-что расскажу, только вы ради Будды не испугайтесь... — заговорщически понизил голос Чжао Бинь. — Этот сын Тайши Циня, Цинь Хуань, он... он понес! По-настоящему понес, мужик забеременел! Наставник лично лазил к нему в поместье несколько ночей назад, проверил своими глазами, сомнений нет!

Гуанлян и Бицин всё еще оплакивали «убитого» и «воскресшего» в виде головы Цзигуна, но стоило им услышать такое, как оба толстых монаха чуть не грохнулись в обморок на месте.

— Ами... Амитабха! — Гуанлян схватился за грудь, а его жировые складки затряслись. — Грех-то какой! Чжао Бинь, нельзя же так шутить! Да... да как такое вообще возможно?!

— Зуб даю, правда! — поклялся Чжао Бинь. — Причем ребенок от того самого парня, которого Бицин тогда спас! Мужик хотел увезти его, да Тайши Цинь его снова пришил! И тело даже выбросили!

Бицин побелел как полотно:

— О милосердный Будда! Да... что же это творится-то! А его святейшество дядя-наставник... Неудивительно, что в ту ночь он вернулся с таким странным лицом...

В Монастырь Линъинь всегда было многолюдно, а учитывая, что Гуанлян с Бицином языком за зубами тоже не держали, эта ошеломляющая новость начала тихо распространяться по обители подобно вирусу.

Хотя монахи на словах истово бормотали «Амитабха, великий грех», за закрытыми дверями они шумно и жарко обсуждали случившееся.

Секретов в этом мире не бывает, особенно когда речь заходит о столь пикантных, причудливых и замешанных на тайной жизни сильных мира сего суперсплетнях.

Вскоре слухи перекинулись из Монастырь Линъинь в городские кварталы.

В чайных и винных домах сказители еще не успели сложить новые баллады, а посетители уже вовсю шептались друг с другом, живо обсуждая новость.

— Слыхали? У этого Тайши Циня сынок... кхм, может детей рожать!

— Да не то слово! Говорят, брюхат от собственного врага!

— А враг-то хотел сбежать с ним, да прямо посреди дороги люди тайши прикончили его!

— Ой матушка моя! Такого даже в пьесах не сочиняют!

— Еще как сочиняют! Святой монах из Монастырь Линъинь сам ходил проверять, говорит — правда! Чистая правда!

Слухи ползли от одного к десяти, обрастая новыми деталями и становясь всё более причудливыми.

Не прошло и нескольких дней, как весь Пекин — от высокопоставленных вельмож до торговцев и простолюдинов — только и говорил об этом: молодой господин Цинь Хуань, сын некогда всесильного Тайши Циня, оказался удивительным мужем, способным вынашивать детей, из-за чего вокруг него развернулась череда чудовищных убийств и скандалов.

— О небеса... — стало самой частой фразой жителей Пекина в те дни.

Пересуды о Цинь Хуане в столице достигли апогея, превратившись в тему, которую обсуждал каждый встречный.

И на фоне этой волны те голоса, что прежде были подавлены безраздельной властью клана Цинь, наконец обрели выход.

Те самые лекары и повитухи, которых некогда силой «приглашали» в поместье Тайши для лечения Цинь Хуаня, а затем держали под строгим надзором, опасаясь, как бы они не сболтнули лишнего о «странной болезни молодого господина».

Воспользовавшись падением Резиденция Циней и последовавшей свободой слова,

они выпустили наружу долго сдерживаемую потребность высказаться и толику хвастовства в духе «а ведь я-то знаю всю изнанку дела», которая хлынула подобно прорвавшей плотину воде, не поддаваясь больше никакому контролю.

http://bllate.org/book/23635/2596129