Это место находилось прямо напротив их маленького кабинета для занятий: позади — резные узорчатые перегородки, слева — гранатовое дерево, справа — лотосы. Как раз напротив кабинета, так что если наставник решит проверить подопечных, то, едва выйдя за дверь, сразу увидит его. Просто загляденье!
Он пребывал в приподнятом настроении, как вдруг из соседнего кабинета вышел еще один человек. Приглядевшись, он понял, кто это.
Раз уж речь зашла о нем, нельзя не упомянуть Тань Сыюаня. Они оба — выходцы из обедневших аристократических родов. Один — некий хоу Вэньдэ, а кто другой — Янь Цзюньюй уже не помнил. По сути, они были как близнецы: оба гении с феноменальной памятью и пугающе высокими талантами. Тяжелое бремя возрождения семей давило на плечи, превращая обоих в бездушных истуканов. В свои четырнадцать-пятнадцать лет они вели себя как дряхлые старики.
Тань Сыюаню повезло больше: его приставили к Десятому принцу. Тому было всего восемь или девять лет, к тому же он был рожден от нелюбимой наложницы, поэтому отличался мягким и кротким нравом и не обижал окружающих. Тань Сыюань жил там словно дома, день и ночь усердно готовясь к экзаменам.
А вот ему повезло меньше: его приставили к Третьему принцу. Тот был сыном знатной наложницы, отличался высокомерием и презирал ученых мужей. Он вечно твердил: «От любого книжника проку нет», хотя на самом деле это было лишь оправданием его собственной бездарности. Парню было почти двадцать, а он даже Четверокнижие не мог вызубрить до конца. Кабинет взрослых принцев находился прямо по соседству с кабинетом Сяо Сюя и остальных. Говорили, что их наставник, некий господин Мэй, был очень суров. Когда-то он учился вместе с нынешним Императором, обладал крутым нравом и давал такие сложные задания, что не боялся отчитывать даже самих принцев.
Господин Мэй, увидев работы, пришел в восторг. В прошлый раз он высоко оценил его сочинение, собственноручно начертав внизу: «Поистине блистательный слог», и даже велел другим принцам ознакомиться с ним. Янь Цзюньюй, случайно увидев это у Сяо Сюя, был искренне рад за товарища.
Но этот блестящий талант принес ему лишь беду. Третьего принца наставник постоянно критиковал, а его помощника-эрудита возносил до небес — тут любой позавидует. К несчастью, Третий принц был мелочным и злобным человеком, поэтому частенько издевался над ним. Сегодня господина Мэя не было, лекцию читал старый наставник по канонам, поэтому принц, недолго думая, нашел повод, отвесил ему пощечину и выгнал вон, приказав стоять на коленях под палящим солнцем.
Янь Цзюньюй, едва увидев отпечаток ладони на его лице, всё понял. Тот выглядел совершенно потерянным, опустив голову, и лишь когда дошел до внутреннего двора и заметил Янь Цзюньюя, внезапно залился краской.
Сам же Янь Цзюньюй ни капли не смутился, а даже обрадовался.
— Тебя наказали стоять или стоять на коленях? — спросил он с улыбкой, будто это было совершенно обычное дело.
— На коленях, — ответил тот, глядя в землю.
— Иди сюда, вставай здесь, — радушно позвал Янь Цзюньюй. — Здесь мягко, и мы сможем поболтать. Просто чудесно.
Хоть слова его звучали нелепо и забавно, но от этого простого вмешательства тяжелая, словно камень, обида, застрявшая в груди, начала понемногу отпускать. Он подошел к Янь Цзюньюю и опустился на колени рядом с ним.
На самом деле Янь Цзюньюй не был настолько наивен. Он просто понимал, что товарища унизили, и боялся, что тому будет невыносимо тяжело, вот и завел разговор от чистого сердца.
— Посмотри, какие красивые гранаты, а здесь еще и рыбки есть, — он с энтузиазмом начал показывать свое «тайное место». — Смотри, какие умные — знают, что надо прятаться под листьями лотоса.
Все-таки ему было всего пятнадцать лет, и, увлеченный рассказом, он поднял глаза на край чана:
— Где же рыбки?
— Спрятались. Не спеши, сейчас я покрошу немного паровой лепешки, и они выплывут.
Говоря о том, в чем он мастер, Янь Цзюньюй стал необычайно красноречив. Он действительно выудил из-за пазухи сухую лепешку, покрошил ее в воду, приложил палец к губам и шикнул, призывая хранить молчание. И действительно, вскоре из-под листа лотоса медленно выплыл ярко-красный карп.
— Видишь? Я же говорил, — прошептал он, наклонившись к самому уху товарища.
Тот кивнул, не отрывая взгляда от карпа. Он припал к краю керамического чана, стоя на коленях под лучами солнца. Кожа у него от природы была бледной, а в солнечном свете стала почти прозрачной; особенно выделялись ресницы — серые и пыльные, они на свету казались золотистыми. Внешне он был очень красив, но из-за привычки вести себя как старик эта красота обычно оставалась незамеченной.
Рыба, не зная, что за ней наблюдают, ловко хватала крошки, снова и снова, явно наслаждаясь угощением.
Глядя на это, он невольно сглотнул слюну.
В этот самый миг его живот издал громкое урчание. Он тут же покраснел, и Янь Цзюньюй не удержался от смеха.
— Ты что, не завтракал?
— Третий принц… — Тот все же опасался дворцовых правил и не стал вдаваться в подробности. — Я с утра совершил ошибку, вот меня и лишили завтрака.
— Ты такой прекрасный ученик, а тебя даже завтрака лишают! — возмутился Янь Цзюньюй. — Впрочем, все эти принцы такие: лишь бы к чему прицепиться. Не слушай их, главное — сам-то знаешь, что ни в чем не виноват.На самом деле Сяо Сюй ничуть не заблуждался: Янь Цзюньюй действительно лишь притворялся перед ним, а в душе ни во что его не ставил.
Говоря это, он протянул Шэнь Вэню тот самый сухой маньтоу, которым только что кормил рыб: — Это я припрятал сухой паёк, угощайся. Седьмой принц вечно цепляется ко мне и морит голодом, хорошо хоть я догадался спрятать пару булочек.
Лицо Шэнь Вэня покраснело.
— Если я съем его, как же ты?
— Ничего страшного, у меня ещё есть. — Он снова полез за пазуху и вытащил ещё один: — Этот тоже тебе. Внутри начинка из тёмного сахара, одной такой булочки на целый обед хватит.
Янь Цзюньюй очень хотел рассказать Шэнь Вэню, как он «летал по крышам и перемахивал через стены», чтобы стащить маньтоу из кухни, и как ловко обошёл стражу. Однако всего пару дней назад он выучил правило о том, что непристойного не видят и не слышат, и подумал: вдруг Шэнь Вэнь решит, что краденое и есть непристойное, откажется принимать его подарок, и тогда выйдет только хуже.
Он насильно всунул маньтоу Шэнь Вэню в руки. Тому пришлось взять булочку, хотя он всё ещё сомневался. Янь Цзюньюй встревожился и принялся уговаривать: — Ешь скорее! Моя бабушка говорила, что до восемнадцати лет нужно досыта наедаться, иначе потом не вырастешь. Если сейчас будешь голодать, потом уже не наверстаешь. Разве вы, книжники, не собираетесь сдавать императорские экзамены? Говорят, чтобы стать главным соискателем на звание лучшего выпускника, нужно быть красивым и видным. Если ты останешься низкорослым, потом ни за что не займёшь первое место.
Шэнь Вэню очень хотелось заявить, что его цель — занять самое первое место на экзамене, но это прозвучало бы слишком надменно, поэтому он лишь молча опустил голову и принялся есть маньтоу.
Увидев, что Шэнь Вэнь наконец начал есть, Янь Цзюньюй тут же повеселел. Шэнь Вэнь ел медленно, а Янь то прислонялся к краю чана с рыбой, дразня её, то снова переводил взгляд на него.
На Шэнь Вэне было простое светлое одеяние. Кожа под лучами солнца казалась чистым нефритовым камнем, черты лица были тонкими и благородными. Когда он опускал голову, его шея сзади выглядела такой безупречной, что почти сливалась с воротником халата.
Янь Цзюньюй невольно проникся восхищением.
— Эх, до чего же ты хорош, — с улыбкой расхваливал он Шэнь Вэня. — Будь ты на моём месте, бабушка бы просто прыгала от радости. Она вечно пилит меня за то, что я вечно куда-то несусь и пачкаюсь с ног до головы.
Шэнь Вэнь в любых делах вёл себя исключительно изысканно и чистоплотно — даже опускаясь на траву, он неизменно подстилал шёлковый платок.
— Отец тоже любил это. Он часто повторял: «Храни чистоту тела и верность Пути, не позволяй мирскому увлечь тебя в пучину зла».
Янь Цзюньюй понял эти слова лишь наполовину. Заметив, как сразу после этого изречения лицо Шэнь Вэня омрачилось, он сообразил, что тот вспомнил о своём нынешнем положении. С Третьим принцем, таким мелочным и злопамятным, который то и дело норовит насолить, ему, пожалуй, ещё долго придётся терпеть издевательства. А ведь обязанности компаньона по учёбе тянутся годами — три-четыре, а то и больше, и конца этому краю не видно. Как тут сохранять незапятнанную репутацию и душевную чистоту? Какая уж тут лёгкость.
Шэнь Вэнь от природы обладал сдержанным характером, и даже испытывая глубокую скорбь, старался не показывать вида. Зато Янь Цзюньюй, подумав об этом, тяжело вздохнул.
Шэнь Вэнь от этого вздоха даже улыбнулся.
— Чего ты так тяжело вздыхаешь? Ничего страшного ведь не случилось. — Хоть он и был юн, в самой его сути уже угадывалась несгибаемая гордость настоящего литератора: — Если Небеса хотят возложить на человека великую миссию, они прежде всего истощают его тело и мышцы, морят голодом. Испытать лишения в юности — на самом деле благо.
Янь Цзюньюй посмотрел на него с откровенной завистью.
— Как же у тебя голова устроена? Как удаётся столько всего запоминать? — Он вдруг о чём-то вспомнил, и его глаза ярко вспыхнули: — Точно! Я тоже вспомнил одну фразу, она тебе идеально подходит.
— Какую же?
— Из грязи вышел, да не запятнан чистой водой, омыт волнами, да не соблазнён. Смотри-ка, я только что выучил Похвалу лотосу, разве не про тебя сказано?
Он сиял от гордости, глядя на Шэнь Вэня так и ждал похвалы, а на губах играла улыбка. Солнечные лучи пробивались сквозь листву гранатового дерева, рассыпаясь по его лицу золотыми искрами, а глаза изогнулись полумесяцами. Шэнь Вэнь на мгновение даже лишился дар речи, остолбенев от этого взгляда. Он уже хотел было что-то ответить, как вдруг почувствовал, что в горле у него сжалось.
Он подавился сухим маньтоу.
Янь Цзюньюй расхохотался.
— Ой, я же забыл предупредить! Этот сухой маньтоу такой приставучий, я в прошлый раз съел два, так меня потом всю ночь икота мучила. Погоди-ка, я сбегаю поищу тебе воды.
Шэнь Вэнь удержал его за рукав.
— Не надо... подожди, как бы... как бы учитель отсюда не вышел искать тебя. Мне уже... уже лучше.
Вообще-то Шэнь Вэню редко доводилось бывать в столь нелепом положении. С самого детства его воспитывали как истинного благородного мужа, чьё поведение давным-давно расписано по правилам во «Книгах четырёх философов». Даже сталкиваясь с подлыми людьми и оказываясь в безвыходном тупике, он всегда держался с открытым и чистым сердцем. Но стоило ему столкнуться с Янь Цзюньюем, как все годами заученные принципы единства знания и действия пошли прахом, и он неведомо почему угодил в столь неловкую ситуацию.
Однако Янь Цзюньюй отличался на редкость ответственным характером.
— Ничего, посиди пока здесь. — Он только было собрался подняться на ноги, чтобы поискать воды, как вдруг настороженно оглянулся. Шэнь Вэнь с недоумением последовал его примеру и увидел, что совсем неподалёку от них отворилась дверь.
Тут до него с запозданием дошло: похоже, место, куда Янь Цзюньюй затащил его на колени, находилось аккурат под окнами главных покоев Императорского кабинета.Молодой человек в парчовых одеждах вышел из главного зала. С невероятно привлекательным лицом, в изящном головном уборе и с нефритовой подвеской на поясе, он шел к ним широким, уверенным шагом, держа на подносе чашку чая. Казалось, он едва сдерживает смех.
— Пейте, — он протянул поднос Шэнь Вэню. — Это вам в награду.
Шэнь Вэнь смутно догадался, в чем дело, и от страха даже икать перестал. Зато Янь Цзюньюй настороженно уставился на юношу. В самом Янь Цзюньюе чувствовалась природная дикость — он был словно маленький лесной зверек, полный жизни, но готовый в любую секунду сорваться с места и сбежать.
— Не пей, — Янь Цзюньюй заслонил собой Шэнь Вэня и впился взглядом в незнакомца. — Ты кто такой?
На самом деле, одного взгляда на вышитого на парче цилиня было достаточно, чтобы понять: с этим человеком шутки плохи. Однако вызывающее поведение Янь Цзюньюя выглядело скорее как храбрость перед лицом страха.
Шэнь Вэнь прекрасно понимал, что перед ним опасный человек. Его манеры не имели ничего общего ни с избалованной злобой Седьмого принца, ни с глупой подлостью Третьего принца. В нем чувствовалось абсолютное спокойствие — достоинство того, кто привык стоять над другими.
Возможно, именно из-за своего высокого положения он был снисходителен: дерзость Янь Цзюньюя его, похоже, только позабавила. Юноша улыбнулся и произвел:
— Тот, кто внутри, услышал ваш разговор и велел мне принести вам чаю.
— Кто это — тот, кто внутри? — не унимался Янь Цзюньюй. Видя, что юноша лишь загадочно улыбается, он повернулся к плотно закрытому окну и громко заявил: — Подслушивать чужие разговоры — не подобает благородному мужу! Не смотри на то, что не положено, не слушай то, что не положено!
Шэнь Вэнь заметил, как юноша нахмурился. Стало ясно, что слова Янь Цзюньюя перешли грань дозволенного, и он поспешно дернул друга за полу халата. К счастью, юноша не разозлился, похоже, он лишь исполнял приказ.
Летнее утро тонуло в тишине. В Императорском кабинете за порядком следили строго — здесь даже цикад и птиц не позволяли беспокоить, поэтому вокруг не было слышно ни звука. Шэнь Вэнь, глядя на резных драконов на окне, почувствовал, как у него вспотели ладони.
Изнутри донесся смешок — очень тихий, но удивительно приятный, очевидно, принадлежавший другому молодому человеку.
— Ао Цзи.
Похоже, это было имя юноши с подносом. Тот ответил: Иду, — бросил на них короткий взгляд, поставил поднос на стол и вошел внутрь.
Шэнь Вэнь взглянул на Янь Цзюньюя. Тот, очевидно, тоже осознал всю серьезность ситуации: этот высокородный юноша был лишь слугой, а личность того, кто скрывался за дверью, не оставляла сомнений.
В таком возрасте, с таким статусом, да еще и здесь…
Шэнь Вэнь опустил голову, закусил губу и взял чашку.
Чашка из печи Цзюнь, цвета небесной лазури, с золотой каемкой. Внутри был отменный чай Лунцзин урожая до начала праздника Цинмин. Чайные листики стояли в воде, как крошечный лес в облаках. Но Шэнь Вэнь смотрел не на них.
На дне черного подноса под чашкой красовалось изображение пятикогтистого золотого дракона.
Узоры.
Даже если род обеднел, аристократы не забывают того, что впиталось с молоком матери — этикета и чувствительности к знакам статуса, скрывающимся за формальными атрибутами.
Хотя семья Шэнь пришла в упадок, старые вещи сохранились. В детстве, когда Шэнь Вэнь учился в покоях матери, он больше всего любил рассматривать шестнадцатистворчатую ширму. На ней были вышиты герои времен основания империи — золотые и пурпурные, они выглядели великолепнее любой новой ткани. Когда он уставал от книг, то подолгу разглядывал истории, запечатленные на этой ширме. Она повествовала о том, как император Тай-цзун даровал титулы восемнадцати сподвижникам в Павильоне Линьян. Двое имен на ней отсутствовали: одно принадлежало предку семьи Шэнь, другое — предку его матери. Эту ширму мать принесла в качестве приданого — в ней скрывалась история союза двух древних родов. Говорили, что мать вышила ее сама за три года до свадьбы, вложив все девичьи чувства в каждую стежок и нить.
В детстве он не понимал, почему лица героев были неясными, словно размытыми, зато их одежды — до мельчайших деталей. Он видел, какая птица или зверь вышиты на каждом халате. Позже он понял.
Лица восемнадцати сподвижников из Павильона Линьян были не важны — их статус считывался по одежде. На халатах гражданских чиновников были вышиты птицы, на халатах военных — звери. Журавль означал Е Шэня — советника Тай-цзуна, ставшего первым министром. Дикий гусь в облаках — мудреца Ло Лянсы, удалившегося в горы. Цилинь — князя Нинси Жун Лина, охранявшего рубежи, а боевой бык — Чэнь Саньу, чьи подвиги стали сюжетами народных сказаний.
В мире власти лица людей всегда размыты, и лишь узоры на одеждах определяют, кто ты есть. В народе не зря говорят: сначала смотрят на одежду, а потом на человека.
И сейчас, глядя на пятикогтистого золотого дракона на подносе, они оба поняли, кто находится внутри.
Во всем дворце Великой Чжоу, за исключением нескольких князей, владевших отдаленными землями, лишь двое имели право использовать пятикогтистого дракона. Первый — лежащий на смертном одре император, второй — будущий хозяин Поднебесной, наследник престола.
Наследный принц Цзинъянь.
Оба юноши увидели в глазах друг друга страх. Янь Цзюньюй, отличавшийся невероятной дерзостью, даже в этот момент умудрился приложить палец к губам, призывая к тишине, а затем прошептал:
— Не бойся, мы не сказали ничего плохого, — утешал он Шэнь Вэня. — Наследный принц не причинит нам вреда.
Наследный принц действительно ничего им не сделал — по правде говоря, он их больше не замечал, решив, что это досадная мелочь, о которой не стоит и вспоминать.
Но их положение оставалось тяжелым.
В полдень, когда занятия закончились, первыми вышли младшие принцы. Седьмой принц Сяо Сюй шел впереди всех. Увидев коленопреклоненного Янь Цзюньюя, он замедлил шаг, и на его лице появилось злорадное выражение.
— Ну вот, опять он ко мне прицепится, — прошептал Янь Цзюньюй. — Шэнь Вэнь, я пойду, будь осторожен.
— И ты будь осторожен.
Сяо Сюй неспешно подошел и с презрением взглянул на Янь Цзюньюя.
— Чего ты еще здесь стоишь? Убирайся!
Неизвестно, счел ли Сяо Сюй наказание учителя слишком суровым, но после этого случая он почти не донимал Янь Цзюньюя. Тот даже обрадовался, провел несколько спокойных дней и, стащив из кухни немного сладостей, невольно вспомнил о Шэнь Вэне.
У того дела шли неважно. Господин Мэй, вернувшись, проверил его успехи и, обнаружив, что прогресса почти нет, рассердился и отчитал ученика. Снаружи Шэнь Вэнь казался мягким и покладистым, но в душе был полон гордости. Он предпочел выслушать упреки, чем жаловаться на то, что Третий принц постоянно портил ему жизнь, сжигая книги и мешая заниматься.
Третий принц нашел способ изводить его: теперь он не лишал его еды, а лишь устраивал шум и беспорядок во время занятий. Шэнь Вэню ничего не оставалось, кроме как зазубривать книги наизусть, чтобы позже в спокойной обстановке обдумать прочитанное. Его отец оставил ему три сундука книг, рассчитанных на три года обучения — от простого к сложному. Первые два сундука он уже одолел, а вот в последнем хранились труды великих ученых, невероятно трудные для понимания. Он заучивал их, не в силах постичь глубокий смысл, боясь неверно истолковать слова. В его памяти словно нагромоздилась груда камней, которые невозможно разгрызть. Даже обладая выдающейся памятью, он чувствовал, как становится все тяжелее.
Однажды, воспользовавшись тем, что Третий принц уснул, Шэнь Вэнь сел за уроки. Окно было открыто. Вдруг он услышал птичьи крики, а затем кто-то негромко позвал его по имени. Он вскинул голову и от испуга подпрыгнул.
На стене двора сидел Янь Цзюньюй.
Шэнь Вэнь поспешно отбросил кисть и подбежал к нему. К счастью, густое дерево мушмулы скрывало их, а на Янь Цзюньюе был бледно-зеленый халат, который не бросался в глаза. Его лицо было влажным от пота — очевидно, он бежал сюда сломя голову.
— Ты так увлеченно читал, — улыбнулся Янь Цзюньюй. — Я имитировал птичий крик, а ты не слышишь.
Шэнь Вэнь смущенно рассмеялся:
— Я думал, это правда птицы. Не знал, что это ты.
— Глупенький, какие птицы летом? Да и нет их во дворце. В следующий раз, как услышишь, знай — это я, — наставлял Янь Цзюньюй. Вспомнив что-то, он достал из-за пазухи сверток, завернутый в платок. — Держи, я принес сладости. Они вкуснее, чем паровые булочки, спрячь получше.
Шэнь Вэнь хотел было сказать, что Третий принц больше не морит его голодом, но, увидев сверкающие глаза Янь Цзюньюя, не решился.
— Спасибо.
— Да брось, у меня этого полно, — Янь Цзюньюй, неведомо как умостившись на стене, свесил руки и голову и принялся оживленно болтать. — Тебе еще что-нибудь нужно? Я все достану.
Его взгляд был таким искренним, что Шэнь Вэню пришлось придумать хоть что-то.
— В остальном все хорошо… Вот только Третий принц сжег несколько моих книг. У тебя нет «Трех ритуалов»? «Чжоу ли», «И ли» и «Ли цзи». Господин Мэй не очень любит комментировать «Чуньцю», предпочитает ритуалы, а я боюсь, что мог что-то упустить.
Янь Цзюньюй задумчиво нахмурился.
— Три ритуала? Дай подумать… — он долго размышлял, но в конце концов сдался: — А какого они цвета?
Шэнь Вэнь беспомощно рассмеялся.
Янь Цзюньюй не сдавался:
— Не расстраивайся! Подожди, я поищу у себя, бабушка дала мне много книг. Пиши название на моей руке, я обязательно найду.
Он засучил рукав и протянул руку. Шэнь Вэнь взял кисть, но все еще колебался.
http://bllate.org/book/24197/2798375
Готово:
