Готовый перевод War Clouds / Война и туман: Глава 3

Прошло несколько месяцев, и Генри перенес в комнату, где раньше жила горничная, несколько книжных полок, узкую кровать и старый письменный стол. Теперь он жил там сам и чувствовал себя вполне довольным этим маленьким уголком: каюта эсминца, где он обитал прежде, была еще меньше! Выкурив сигару, Генри направился к своей старой портативной печатной машинке. Он положил руки на клавиатуру и на мгновение замер, глядя на три фотографии в кожаной рамке на столе: Уоррен в военной форме, с ежиком волос, со строгим и ребяческим лицом — преемник адмирала; Медлин, которой едва исполнилось семнадцать, но на снимке она выглядела гораздо моложе, чем сейчас; Байрон посередине — с вызывающим большим ртом, прищуренными, аналитическими глазами, густыми волосами и странным сочетанием мягкости и неукротимости на почти треугольном лице. Внешне Байрон не был похож ни на отца, ни на мать. Он был просто собой — со всеми своими странностями. Дорогой Брани: Твоя мать и я получили твое длинное письмо. Я намерен отнестись к нему со всей серьезностью. Твоя мать предпочла бы отшутиться, но я помню, что раньше ты никогда не писал таких длинных писем и никогда не описывал девушку в подобных выражениях. Я очень рад, что ты здоров и нашел прибыльную работу. Это отличная новость. Я никогда не воспринимал всерьез твое увлечение живописью. А теперь перейдем к Натали Джестро. В эти скорбные дни и времена, особенно учитывая нынешние события в Германии, я должен прежде всего заявить, что не питаю ни малейших предрассудков против еврейского народа. Общаться с ними мне приходилось мало, потому что в военно-морском флоте евреев почти нет. Во время учебы в Военно-морской академии на моем курсе их было четверо, что в 1911 году тоже являлось большой редкостью. Один из них окончил учебу, его звали Хэнк Голдфарб, и он был прекрасным офицером. Здесь, в Вашингтоне, предрассудки против евреев сильны. Они слишком искусны в торговле, из-за чего в последнее время наконец стали предметом споров. Не так давно одна знакомая твоей матери рассказала мне анекдот. Мне он вовсе не показался смешным — наверное, потому, что мои собственные предки родом из Глазго. Он сказал, что три самые тонкие книги в Библиотеке Конгресса — это История шотландской благотворительности, Целомудрие французских женщин и Исследование деловой этики евреев. Ха-ха-ха! Подобные шутки — возможно, результат влияния гитлеровской пропаганды, однако человек, рассказавший ее мне, — прекрасный адвокат и христианин.

Тебе лучше хорошенько подумать о далеко идущих последствиях женитьбы. Я знаю, что говорю об этом слишком рано, но сейчас самое время все обдумать, пока ты не зашел слишком далеко и не лишился пути к отступлению. Никогда не забывай такую истину: девушка, на которой ты женишься, и женщина, с которой тебе придется жить, — это два совершенно разных человека. Женщины обычно любят жить сегодняшним днем. До замужества она изо всех сил стремится завоевать тебя. После свадьбы ты становишься лишь одним из многих элементов ее жизни. В определенном смысле твое значение падает до второго места, ведь она уже заполучила тебя, а все остальное меняется — дети, семейный быт, новые наряды, социальные связи. Если эти сопутствующие факторы будут не по ее вкусу, она превратит твою жизнь в кошмар. В случае женитьбы на такой девушке, как Натали Джестро, все прочие обстоятельства будут постоянно досаждать ей — от детей от смешанного брака до тончайших социальных предрассудков. Подобно тому, как китайцы пытают людей слезами, все это причинит тебе немало страданий. Если так пойдет дальше, вы оба постепенно погрязнете в тоске и горе, но к тому моменту у вас уже появятся дети, и вы не сможете расстаться, в результате чего вам покажется, что вы живете в настоящем аду. Я просто говорю тебе то, что у меня на уме. Возможно, я старомоден, слишком глуп или лишен сострадания. Мне все равно, что эта девушка еврейка, хотя вероисповедание детей станет серьезной проблемой, поскольку я считаю тебя хорошим христианином — куда лучшим, чем нынешний Уоррен. Меня очень впечатлило то, как ты описываешь ее ум, и я нисколько в этом не сомневаюсь, поскольку одно лишь то, что она приходится племянницей Эллену Джестро, говорит о многом. Иисус глазами еврея — выдающееся произведение. Если бы я верил, что она действительно способна сделать тебя счастливым и направить в жизни, я бы приветствовал ее, а если бы кто-нибудь осмелился проявить к ней неуважение, я лично съездил бы ему по носу. Впрочем, полагаю, это могло бы стать моим вторым призванием в жизни. Ну что ж, я уже дал согласие на то, чтобы ты поступал в соответствии со своими собственными интересами. Ты, должно быть, и сам это знаешь. Написать такое письмо было непросто. Я чувствую себя круглым дураком, рассуждающим о том, что и так понятно каждому, объясняющим истины, которые сам презираю, и особенно вмешивающимся в твои личные чувства. Но я делаю это не без причины. Ты написал нам письмо. Насколько я понимаю, ты ждешь ответа. Я могу предложить лишь это. Можешь считать меня старым упрямцем, я не возражаю. Это письмо я покажу твоей матери. Она наверняка не одобрят того, что я написал, поэтому я отправлю его тебе без ее подписи. Возможно, она добавит несколько строк от себя, чтобы поделиться сокровенным. Уоррен дома. Он подал заявление на летную подготовку, ее могут одобрить. Папа Рода любила поваляться в постели, но на следующее утро в восемь часов муж разбудил ее, протянув письмо к Байрону и чашку горячего кофе. Она сердито села в постели, читая письмо и потягивая кофе, а дочитав, молча вернула его ему.

— Хочешь что-нибудь добавить?

— Нет.

Рода помрачнела. Только что, читая рассуждения Пага о женщинах и браке, она чуть нахмурила брови.

— Ты одобряешь такие слова?

— Подобными письмами ничего не решить, — с глубокой и несомненной пренебрежительностью произнесла Рода.

— Мне отправлять его?

— Мне все равно.

Он положил письмо в нагрудный карман.

— Сегодня утром в десять часов я должен встретиться с адмиралом Прибрером. У тебя есть еще какие-нибудь соображения?

— Паг, умоляю, поступи так, как сам считаешь нужным, ладно? — в голосе Роды звучали боль и раздражение.

Едва он вышел, она тут же с головой укрылась одеялом.

Когда Паг заявил о готовности принять эту должность, министр военно-морских операций не выразил ни малейшего удивления. Еще на рассвете Генри проснулся с глубоким чувством, что от этой миссии ему не уйти, и просто перестал обдумывать ее. Прибрер велел ему готовиться к отправке немедленно. Приказ о выезде в Берлин уже был отдан.

Встреча Байрона Генри и Натали Джестро два месяца назад прекрасно отражала характер самого Байрона. Казалось, некий порыв бурного ветра принес его к Натали. В отличие от отца, Байрон всегда жил бесцельно. По мере взросления он старался избегать морских скаутов, Аннаполисской военно-морской академии и всего остального, что могло бы связать его жизнь с флотом. Впрочем, к другой карьере он тоже не стремился. Успеваемость в учебе у него неизменно оставляла желать лучшего. Он рано овладел замечательным искусством бездельничать. Иногда, когда на него находиходило вдохновение, он доказывал, что вполне способен сдать экзамены на одни пятерки, собрать прекрасный радиоприемник, выкупить на свалке старый автомобиль и заставить его снова ездить или починить сломанный бензиновый обогреватель. Способность возиться с механизмами досталась ему в наследство от отца и деда. Однако эта возня вскоре ему надоедала. А поскольку с математикой у него было туго, омовение мысли об изучении машиностроения не могло быть и речи. Он вполне мог бы стать спортсменом. Сложение у него было крепким, и физически он был гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд, но ему не нравились строгие правила школьных атлетов касательно режима питания и командной дисциплины, хотя сам он выпил неисчислимые галлоны пива, не прибавив в талии ни сантиметра. В Колумбийском университете (куда он поступил лишь благодаря тому, что обаял проводившего собеседование человека, набрал высокий балл в тесте на интеллектуальное развитие и при этом не был уроженцем Нью-Йорка) он держался лишь за счет того, что его не отчисляли за отвратительную успеваемость. Ему нравилось проводить время в студенческом братстве, состоять в котором ему довелось, играть в карты на деньги, перечитывать старые романы или болтать с девчонками и дурачиться. Он увлекался фехтованием — этот вид спорта как нельзя лучше подходил его независимому духу и крепкому телосложению. При должной подготовке он вполне мог бы дойти до финала национального студенческого турнира по фехтованию. Но тренировки утомляли его, противореча его ленивой натуре. На третьем курсе он записался на историю искусств — предмет, который обычно выбирали спортсмены, поскольку, как поговаривали, завалить его было невозможно. Тем не менее на промежуточном экзамене Байрон Генри потерпел неудачу. Он никогда не делал домашней работы и пропустил половину лекций. И все же столь низкая оценка стала для него полной неожиданностью. Он отправился на прием к профессору и выложил все как есть. Тот профессор носил зеленые очки, был слегка лысоват, с волосами в ушах, и слыл завзятым поклонником итальянского Возрождения. Байрон пришелся ему по душе. В разговоре молодой человек вскользь упомянул свои мысли о Леонардо и Боттичелли, показав, что не зря протирал штаны на лекцияхи разительно отличался от тупоумных громил, дремавших в аудитории. Они подружились. Впервые в жизни Байрон Генри завел друга среди интеллигенции. Он превратился в ярого фанатика Ренессанса, рабски повторяя взгляды своего наставника, окончил университет с блестящими отметками и даже забросил пиво, загоревшись мечтой в будущем преподавать искусствоведение. Он планировал провести год в качестве аспиранта во Флорентийском университете и получить степень магистра искусств. Но не прошло и нескольких месяцев во Флоренции, как энтузиазм Байрона угас. Одним дождливым ноябрьским вечером его внезапно затошнило от всего окружающего: грязная съемная комната с видом на мутные воды Арно; отвратительный запах чеснока и вони из канализационных стоков; тоска от одинокой жизни среди чужеземцев. Он написал другу письмо, в котором жаловался, что итальянская живопись слишком вычурна и сентиментальна, что на ней изображены одни лишь мадонны, младенцы, святые, нимбы, распятия, воскресения Христа, мертвый зеленокожий Спаситель, бородатые крылатые Яхве и тому подобное; заявлял, что предпочел бы современных художников вроде Майоля и Крея; добавлял, что живопись — не более чем элемент внутреннего убранства помещений, к которому у него на самом деле нет никакого интереса. Нацарапав несколько страниц о своем безвыходном положении, он отправил послание, а сам сорвался с места и отправился бродяжничать по Европе, выбросив учебу и диплом из головы. Вернувшись во Флоренцию, Байрон обнаружил там воодушевляющее письмо от профессора. …Я понятия не имею, кем ты станешь в будущем. Очевидно, искусство — не твое истинное призвание. Полагаю, тебе пойдет на пользу сосредоточить все силы на каком-то одном деле. Стоит тебе избавиться от этой душевной апатии и заняться тем, что действительно тебя увлечет, как перед тобой откроется великое будущее. Я — старый регулировщик, стоящий на перекрестке и наблюдающий за потоком проезжающих Шевроле и Фордов. Изредка проплывает Кадиллак, и уж его-то я точно не пропущу. Вот только у этого Кадиллака сейчас серьезно барахлит мотор. Я уже написал доктору Эллену Джестро, живущему в окрестностях Сиены, и рассказал о тебе. Ты, разумеется, слышал о нем. Написав Иисуса глазами еврея, он заработал кучу денег и наконец вырвался из удушающей академической среды. Когда-то мы дружили в Йеле, и он действительно умеет находить подход к молодежи. Ступай к нему, поговори с ним и передай от меня привет. Именно так Байрон оказался на пороге дома доктора Джестро. Он добрался до Сиены на автобусе за три часа, поднимаясь по крутой горной дороге со следами от колес повозок. В этом странном маленьком городке он бывал уже дважды: сплошь красные крепостные башни да зубчатые стены, петляющие узкие улочки, а в самом центре — роскошный полосатый, словно зебра, собор, возвышающийся на вершине холма среди зелено-коричневых тосканских виноградников. Помимо церковного зодчества византийского толка, которое Байрон приехал изучать специально, город славился ежегодными конными скачками, обладавшими, как уверяли, уникальным колоритом, однако сам он о них лишь слышал и воочию не видел. На первый взгляд сидевшая за рулем старого синего кабриолета девушка не казалась примечательной: овальное лицо, смуглая кожа (из-за чего он сперва принял ее за итальянку), темные волосы, огромные темные очки, расстегнутая белая рубашка поверх ярко-красного спортивного джемпера. Рядом с ней расположился светловолосый мужчина в черно-белом полосатом костюме. Он как раз поднес к лицу длинную белую руку, прикрывая зевку.

— Эй! Ты часом не Байрон Генри?

— Да.

— Залезай назад. Я Натали Джестро, а это Лесли Срут. Он служит в нашем посольстве в Париже и приехал навестить моего дядю.

Байрон тоже не произвел на девушку особого впечатления. Натали Джестро увидела сквозь солнцезащитные очки долговязого, несобранного парня с ярко выраженной американской внешностью, чьи густые каштановые волосы отливали рыжиной. Он грелся на солце, прислонившись спиной к стене отеля Континенталь, покуривал сигарету, а ноги его были лениво скрещены. Светло-серый пиджак, черные спортивные брюки и бордовый галстук придавали ему чуть франтоватый вид. Широкий лоб под шевелюрой, длинный заостренный и худой подбородок, бледное лицо. Вылитый прогульщик из колледжа, пусть и довольно симпатичный. От подобных поклонников Натали в пору юности отмахивалась десятками. Автомобиль свернул с узкого ущелья, зажатого меж покосившихся старых краснокирпичных домов, и выехал за город. Байрон поинтересовался, каков круг обязанностей Срута в посольстве. Дипломат ответил, что трудится в политическом отделе, в данный момент учит русский и польский языки и надеется в будущем получить перевод в Москву или Варшаву. В машине Срут казался невероятно высоким; позже Байрон обнаружил, что сам он выше дипломата: у того было длинное туловище, но не слишком длинные ноги. Густые светлые волосы Срута росли высоко, обнажая высокий лоб и худое буровато-красное лицо. Проницательные, яркие светло-голубые глаза смотрели из-за очков без оправы; тонкие губы были плотно сжаты, словно он все время принимал какое-то решение. Всю дорогу он то крутил в пальцах, то зажимал в зубах большую черную трубку, но так и не закурил. Байрону внезапно подумалось, что дипломатическая служба — штука увлекательная: она дает возможность путешествовать, рисковать, встречаться с важными персонами. Но стоило Сруту упомянуть, что он — стипендиат Родса, как Байрон тут же решил закрыть эту тему. Особняк Джестро из желтой штукатурки располагался на крутом склоне холма, откуда открывался прекрасный вид на собор, красные башни и черепичные крыши Сиены. Дорога на машине от центра городка занимала минут двадцать. Байрон стремглав последовал за девушкой и Срутом через сад с клумбами, уставленный пластиковыми статуями в черных потеках.

— А вот и вы!

Голос звучал громко, властно, нетерпеливо, с легким иностранным акцентом. Войдя в длинную гостиную с балками на потолке, Байрон прежде всего заметил две вещи: огромную картину во всю стену на фоне из золота, где святой Франциск в красной рясе простирал руки, и сидевшего в дальнем углу комнаты на кушетке из красного шелка бородатого старичка в светло-сером костюме. Заметив гостей, тот взглянул на часы, поднялся и направился к ним, покашливая.

— Это Байрон Генри, Эллен, — произнесла девушка.

Джестро протянул две маленькие, сухие, похожие на птичьи лапки руки, пожал руку Байрону и окинул его проницательным, чуть нерешительным взглядом. Голова у Джестро была большой, плечи — узкими; покрытая шрамами старческая кожа, прямые светлые волосы, крупный нос, слегка покрасневший от насморка. Аккуратно подстриженная бородка была абсолютно седой.

— Колумбийский университет, выпуск тридцать восьмого года, верно?

— Да, сэр.

— Что ж, проходите.

Он прошел вглубь комнаты, застегивая пуговицы двубортного пиджака.

— Сюда, Байрон.

Он взял тяжелый хрустальный графин, вытащил стеклянную пробку и осторожно плеснул янтарную жидкость в четыре бокала.

— Пейте, Лесли, Натали. Днем мы обычно не выпиваем, Байрон, но сегодня повод особый.

Он поднял бокал:

— За мистера Байрона Генри — человека, который возненавидел великие достижения итальянского Возрождения.

Байрон рассмеялся.

— Так написал доктор Милано в своем письме? За это стоит выпить!

Джестро отпил глоток, опустил бокал и взглянул на часы. Байрон понял, что профессор изнывает от голода, и опрокинул херес единым махом, будто рюмку ржаного виски.

Весело рассмеявшись, Джестро воскликнул:

— А! Раз, два, три. Молодец. Пойдем, Натали. Лесли, захвати свой бокал к столу.

Обед оказался скромным: одни овощи с белым рисом, а на десерт — сыр и фрукты. Столовые приборы — из тонкого старинного фарфора, с золотым и каштановым узором. Еда подавала невысокая седая итальянка. Высокие окна столовой выходили в сад, откуда открывался вид на Сиену. Бледные лучи солнца и прохладные порывы ветра лились в окно прямо к обеденному столу.

Едва все уселись, девушка спросила:

— Почему ты ополчился на итальянское Возрождение, Байрон?

— История долгая.

— Расскажи нам, — произнес Джестро тоном лектора, поднеся большой палец к улыбающимся губам.

Байрон замялся. Профессор и дипломат-стипендиат заставляли его чувствовать себя не в своей тарелке. А девушка и вовсе сбивала с толку. Без темных очков ее огромные черные глаза, слегка раскосые, излучали смелость и ум. Худое лицо, большой мягкий рот с чуть избытком яркой оранжевой помады. Натали смотрела на него с насмешкой, словно уже решила, что он дурак; впрочем, Байрон был не настолько глуп, чтобы не заметить этого.

— Возможно, я слишком углубился в изучение, — сказал он. — Начинал с замиранием сердца, а закончил полным разочарованием, словно меня окатили ледяной водой. Я понял, что искусство эпохи Возрождения во многом и впрямь блестяще, но среди шедевров затесалась масса разрекламрованной пустышки. Больше всего я против смешения язычества с христианством. Я не верю, что Давид был похож на Аполлона, Моисей — на Юпитера, а Дева Мария — на любовницу художника эпохи Возрождения, держащую на коленях чужого младенца. Быть может, им и приходилось изображать библейских евреев в виде местных итальянцев или фальшивых греков, но...

Байрон умолк, заметив, что слушатели явно заинтересовались.

— Послушайте, я вовсе не считаю свои слова каким-то глубоким критическим суждением. Я подозреваю, что они лишь доказывают: я сам свернул не туда. Но какое все это имеет отношение к христианскому духу? Вот что меня бесит.

http://bllate.org/book/24353/2836522