Готовый перевод Me and Wukong Talk Life [Myth] / Чай с Королем обезьян: Небесные будни: Глава 7

Великий Мудрец Сунь и Тао Цзы, казалось, пришли к какому-то молчаливому соглашению: стоило великой обезьяне освободиться, как она неизменно «случайно» или «нарочно» заглядывала в Душоу на огонек к Тао Цзы. Их общение обычно сводилось к тому, что гость самозабвенно и хвастливо расписывал свои подвиги перед всем миром, а Тао Цзы тихо и внимательно слушал, время от времени отвешивая ему пару комплиментов.

Всего двух встреч хватило Тао Цзы, чтобы раскусить этот секрет: Великий Мудрец, Равный Небесам просто обожал лесть. В конце концов, хвалить людей ничего не стоило, а Тао Цзы отлично знал толк в подобных делах. Стоило ему пару раз отпустить удачную лесть, как Великий Мудрец так горделиво задирал хвост, что тот чуть ли не касался небес.

Конечно, они выбирали для встреч моменты, когда Лао Цзюнь отсутствовал. Не то чтобы Сунь Укун страшно боялся этого старика, но избежать его бесконечного, нудного ворчания было бы, разумеется, только к лучшему.

Поэтому во всем дворце почти никто не догадывался об их тайных встречах.

Тао Цзы думал про себя, что это просто невероятно захватывающее чувство — осознавать, что во всем мире лишь ты один можешь быть так близок со своим кумиром!

Он тайком радовался в душе и даже не заметил, когда Цинфэн завел с ним разговор.

— О чем ты думаешь? — Цинфэн запнулся, ошеломленный странным выражением лица товарища. Редко доводилось видеть Тао Цзы таким… таким… Перебрав в уме множество вариантов, он так и не смог подобрать подходящего слова, чувствуя лишь, как по коже бегут мурашки.

Услышав его голос, Тао Цзы наконец пришел в себя:

— Цинфэн? Ты как здесь оказался?

Цинфэн фыркнул и уселся рядом, наглецски отхватив себе половину скамейки:

— Я тут уже целую вечность сижу, а ты даже глазом не моргнул!

Он полушутя-полусерьезно жаловался, а Тао Цзы виновато почесал в затылке:

— Я просто задумался, правда не заметил тебя.

Цинфэн не был мелочным человеком. Он пренебрежительно махнул рукой, великодушно прощая друга:

— Ладно-ладно, знаю же, что ты у меня дурачок рассеянный, не буду с тобой спорить!

Его лицо казалось абсолютно обычным, но Тао Цзы все же чутко уловил печаль, спрятанную за маской улыбки.

Тао Цзы никогда раньше не видел Цинфэна по-настоящему расстроенным, но понимал его лучше других. Поэтому, когда Цинфэн уселся рядом с самым невозмутимым видом, он сразу же почувствовал неладное.

Ему безумно хотелось расспросить Цинфэна о причине груди, но Тао Цзы понимал: порой людям совсем не хочется, чтобы кто-то лез в их душу с расспросами. Все, что ему оставалось — это побыть рядом столько, сколько потребуется.

Цинфэн долго-долго вглядывался в узоры на Печи Восьми Триграмм, а затем вдруг тихо произнес:

— Каждый год в это время я никак не могу обрести душевное спокойствие.

Тао Цзы повернул к нему голову.

— Персик, ты скучаешь по дому?

Дом?

Тао Цзы остолбенел.

Прошло уже больше двух сотен лет с тех пор, как он попал в этот мир. Понятие «дома» давно стерлось и расплылось в памяти. Он еще смутно припоминал лица отца и матери, голоса брата и сестры, но эта тоска уже совсем не походила на ту безумную, разрывающую сердце боль, что была в самом начале. Теперь, вспоминая родных, он чувствовал лишь легкую ностальгию, полные тепла пожелания и глубокую благодарность за то, что рядом с мамой и папой оставались брат с сестрой. И даже при всем этом глаза Тао Цзы неизменно наполнялись слезами, стоило ему подумать о них.Он молчал, а Цинфэн заговорил сам по себе:

— Именно в этот день меня продала моя мать.

Цинфэн родился в очень бедной крестьянской семье. У него было три старших брата и две младшие сестры. Сам он занимал среднее положение — ни то ни сё, — и родители обращали на него меньше всего внимания. Однако он не держал на них обиды: хотя отец с матерью не баловали его так, как братьев и сестер, положенную ему долю они все же давали. Их семья жила бедно, но счастливо.

Они выходили в поле с восходом солнца и возвращались с закатом. Братья и сестры каждый день трудились на земле вслед за отцом, а потом возвращались домой при луне, распевая народные песни.

Позже начался голод. Несколько лет подряд на полях почти ничего не росло, и вся деревня погрузилась в ужасающую атмосферу нехватки еды. Многие один за другим покидали родные места в поисках спасения, и ради выживания люди шли на любые меры.

Одна из младших сестер заболела, а есть было нечего, и она вскоре умерла. Тяжесть угрозы нависшая над жизнью всей большой семьи резко возросла.

Ночью родители Цинфэна начали обсуждать, как им жить дальше: чтобы семья выжила, кто-то должен был пожертвовать собой.

Старший был крепким и мог пахать землю, второй был умом и в будущем мог пойти в армию, третьего, со слабым здоровьем, им было жаль, а пятая была единственной девочкой... Пересчитав всех, они поняли, что лучше всего подходит четвертый.

Мать Цинфэна ворочалась всю ночь напролет, а на следующий день встала спозаренку, собрала у соседей немного зерна, испекла для Цинфэна крошечную лепешку и, взяв за руку, вывела со двора.Когда Цинфэн оказался в руках торговца людьми, он только тогда понял, что произошло.

Он был слишком мал, чтобы вырваться из путев, и мог лишь смотреть, как спина его матери постепенно удаляется и растворяется вдали, так и не обернувшись.

— Та лепешка была очень вкусной, — вспоминал Цинфэн. — Это был единственный раз, когда матушка приготовила еду только для меня одного. Вкус был поистине великолепным, гораздо лучше тех бессмертных плодов, что я ем сейчас.

Тао Цзы молча слушал, не говоря ни слова.

— Мне посчастливилось не быть проданным на самом деле, — продолжал Цинфэн. — Как раз в то время Учитель спустился в Мир Смертных, чтобы отобрать нескольких детей с хорошими природными данными и забрать их на Небесный Двор в качестве даотуонов. И Учитель приметил меня.

С той поры он оставил позади мирскую пыль, вознесся на Небесный Двор, преобразился и стал частью Небесного Двора, обладающей бессмертной костью.

— Сначала я затаил обиду на отца с матерью, но прошло пятьсот лет, и я… я очень по ним скучаю, — Цинфэн обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Прошло пятьсот лет, они, наверное, переродились уже несколько жизней назад и давным-давно меня не помнят.

Тао Цзы подпер подбородок рукой и долго смотрел на него, после чего протянул руку и легко похлопал по плечу:

— Кто знает, может быть, твоя матушка тоже очень по тебе скучала, и, возможно, после того как тебя продали, она сожалела об этом и возвращалась на твои поиски.

Цинфэн поднял голову и с некоторым сомнением посмотрел на него, словно надеясь обрести здесь хоть какую-то надежду:

— Правда?– Правда, – кивнула Тао Цзы. – Возможно, они просто хотели, чтобы ты выжил? Если бы тебе удалось устроиться маленьким привратником в богатый дом, о пропитании по крайней мере беспокоиться не пришлось бы.

Цинфэн немного посидел в задумчивости:

– Было бы здорово хоть разок еще повидаться с матушкой. Она даже не попрощалась со мной.

Большинство этих мальчиков-служителей были отобраны из Мира Смертных, у каждого имелось свое прошлое. Обычно они не распространялись об этом, но, собираясь вместе, лишь безудержно хохотали. На самом деле на сердце у каждого легла своя тяжесть, а долгие годы приходилось коротать здесь. Что еще оставалось делать, если не искать хоть каких-то развлечений?

Цинфэн еще мог уповать на то, что родители переродятся, и когда-нибудь у него появится надежда на встречу, а вот у Тао Цзы такая возможность исчезла навсегда. Ведь он изначально не принадлежал этому месту — оно и эпоха, в которой он жил, существовали совершенно в разных измерениях.

Два человека, каждый со своими тайными мыслями, сидели плечом к плечу, молча прижавшись друг к другу. Кроме них самих, во всем Небесном Дворе не нашлось бы никого, кто стал бы переживать о душевных терзаниях таких мелких служек со дна мироздания.

Когда Сунь Укун пришел, у Печи Восьми Триграмм снова осталась одна Тао Цзы.

Сегодня он вел себя тихо, несколько не так, как обычно. Сунь Укун даже заинтересовался: неужели и у этого глупого Персика бывают на душе тяжелые мысли?

– Великий Мудрец знает иероглиф дом? – заметив, что Сунь Укун то и дело напоминает о своем присутствии вокруг него, Тао Цзы с улыбкой задал этот вопрос.

Этот вопрос словно нарочно ставил Великого Мудреца Суня в тупик: вся Вселенная знала, что он выпрыгнул из камня, у него не было ни отца, ни матери, ни братьев — откуда взяться какому-то дому?

Сунь Укун поломал голову добрую минуту и покачал головой:

– Что это значит?

Он даже писать-то этот иероглиф не умел, разумеется, не понимая, о чем речь.

Тао Цзы и сам понимал, что задает глупые вопросы. Поразмыслив, он решил, что для Великого Мудреца так даже лучше: один, без всяких узо и забот, свободен и волен идти куда угодно. Не нужно ни о чем тревожиться, ни по кому не нужно тосковать — в любой уголок мира можно отправиться в одиночку.

– Ах ты, дурной Персик, целыми днями только и знаешь, что ломать голову над тем, чего я понять не могу! – Сунь Укун почувствовал себя немного недовольным. Ему казалось, будто ему вечно чего-то не хватает по сравнению с остальными — все вокруг говорят о вещах, которые ему непонятны.

Видя его сердитый вид, Тао Цзы тихо спроил:

– Так, может, Великий Мудрец послушает о моих родных?

Уши Сунь Укуна шевельнулись — это выдавало его немалый интерес к теме, но держался он независимо, хотя на словах заявил:

– У меня, Великого Мудреца, один кувырок равен ста тысячам восьмистам ли, когда мне слушать твои россказни!

Сказав так, он, однако, не сдвинул с места ни единой своей позы, приняв вид человека, который кричит о полном равнодушии.

Уголки глаз Тао Цзы изогнулись в улыбке:

– Тогда я нижайше прошу Великого Мудрец уделить мне самую малость времени и послушать.

– Хм! – Сунь Укун соблюл лицо и одарил его вымученным взглядом.

Тао Цзы начал вспоминать своих родных. Прошло уже двести лет.

– Моя мама... моя матушка — человек с невероятным характером. – Стоило ему сделать лишь первый шаг в своем рассказе, как Сунь Укун тут же перебил его:

– А что такое матушка?

Взглянув на его озадаченное лицо, Тао Цзы поскреб в затылке:

– Э-э... Понимаешь, это и сложно, и просто. Человек, который тебя родил и вырастил.

Сунь Укун потер подбородок, размышляя:

– Я ведь появился на свет из камня. Выходит, этот камень и есть моя матушка?

Тао Цзы: «...»

– С точки зрения биологии, вроде бы тоже никаких проблем, – пробормотал про себя Тао Цзы. – Но у самого камня нет жизненных показателей, то есть он не живое существо. Если уж разбираться до конца, его можно считать лишь сосудом, вместившим твое живое начало.

Сунь Укун запутался во всей этой череде современных терминов и обиделся:

– Ты же сам сказал, что та, кто тебя родила, — это матушка. Я появился из камня, почему же она тогда не матушка?

Тао Цзы:

– Нет-нет-нет, я вовсе не это имел в виду. Я хотел сказать... Ладно, если ты так считаешь, значит, камень — это матушка Великого Мудреца.

Будем надеяться, что потомки не прикончат меня за это.

Сунь Укун все еще сердился:

– Да этот камень такой уродливый, с какой стати ему быть матушкой Великого Мудреца?

Тао Цзы: «...»

– Давай пропустим эту тему, я лучше сначала расскажу о матери.

После стольких перебиваний грустное настроение Тао Цзы полностью испарилось:

– Матушка у меня была женщиной суровой и крутой. Мы, братья, включая моего отца, все ее боялись. Без преувеличения скажу: моя матушка могла в одиночку скрутить десятерых!

Стоило Сунь Укуну услышать, что кто-то способен одолеть десятерых, как он тут же воспрял духом и возбужденно произнес:

– Она настолько сильна? Пусть выйдет и покажет мне пару приемов! Еще никому не удавалось выдержать под моим Цзиньгубаном и десяти ударов!

Тао Цзы испуганно замахал руками:

– Нет-нет-нет, Великий Мудрец, вы заблуждаетесь. У вас совершенно разные эталоны боевой мощи! Моя матушка обычно способна драться разве что с простыми смертными, а ваш уровень силы позволяет сражаться лишь с высшими демонами и злыми духами. Это совсем разные весовые категории.

Он битый час уговаривал Сунь Укуна, пока наконец не утихомирил разыгравшийся боевой задор. На сердце у него было тяжело: он всего-то хотел немного погрустить, вспомнить семью, заодно пробудить в Великом Мудрец хоть капли душевного тепла — почему же это оказалось так невыносимо трудно?

– Ладно, забудем о матери. Расскажу-ка я о своей старшей сестре. – Тао Цзы осторожно избегал любых слов, способных вызвать у собеседника раздражение. – Моя сестра прекрасно училась, с самого детства мечтала стать космонавтом и была главной надеждой всей семьи...

– А кто такой космонавт? – услышав еще одно незнакомое слово, Сунь Укун воспылал жаждой знаний.

Тао Цзы чуть не прикусил язык. Стоило потерять бдительность, как он снова сбился, и ему пришлось собираться с силами для объяснения:

– Космонавт — это... ну... человек, который при помощи особого летательного аппарата поднимается в небеса, в космическое пространство...

Сунь Укун, услышав про небеса, сразу всё понял:

– Так это проще простого! Пусть придет ко мне, у меня один кувырок — сто тысяч восемьсот ли.

Тао Цзы попытался воззвать к его разуму:

– Полет в небеса здесь, пожалуй, совсем иной, чем ты думаешь. Под выходом на небеса мы подразумеваем вылет за пределы Земли. В открытом космосе нет ни воды, ни воздуха, и чтобы там работать, нужно соблюсти множество условий...

Сунь Укун слушал без всякого терпения:

– Чего это у твоей сестры вечно столько сложностей?

Тао Цзы: «...»

Глуп же я, поистине глуп — вздумал же надеяться, что смогу когда-нибудь по душам поговорить с Великим Мудрецом.

– Ладно, Великий Мудрец, не буду я сегодня следить за печью. Давай лучше послушаем, как ты хвастаешься.

http://bllate.org/book/24417/2852701