Готовый перевод Reborn: Naturally Timid / Вторая попытка трусишки: Путь к достатку: Глава 2

Фань Цзе, когда умер, был тридцатилетним неженатым мужчиной. Выглядел он неплохо: кожа белая, глаза яркие, ростом ни высок, ни мал, телосложением ни толст, ни тощ, характер не жесткий и не мягкий, зарплата не высокая и не низкая, в поступках без перекосов. Знакомые, упоминая Фань Цзе, неизменно говорили:

— Фань-фань? Ну, этот извилистый душенкой второй сынок старого клана Фань, тот самый, что ни на что не годен.

Причина смерти ни на что не годного Фань-фаня оказалась до одури нелепой: то было стихийное бедствие, а вовсе не злой умысел людей! И неведомо, какая муха укусила этого обычно молчаливого Фань-фаня: то ли из-за того, что никак не удавалось найти пару, на душе скребли кошки, и он в одиночку закинул за плечи рюкзак да отправился путешествовать, — угодил под горный обвал да так и сгинул.

Остальные истинного положения дел не знали, но сам-то он всё помнил отчетливо: Фань-фань отправился в поездку потому, что его уволили с работы. В свои прекрасные тридцать лет он вот так тупо и бесславно пополнил ряды безработных, став обузой для семьи. Теперь-то о поиске пары и женитьбе и вовсе нечего было мечтать: отличный молодой человек из разряда пяти без — ни машины, ни квартиры, ни сбережений, ни работы, ни знатного рода — попытаться отыскать себе половинку казалось задачей труднее некуда.

Он собирался развеяться на припрятанные заначкой деньги, да только небеса оказались немилосердны — нельзя, оказывается, прятать заначки. Знай он заранее, не поскупился бы в начале года в храме, пожертвовал бы сотню юаней на благовония высшего качества, чтобы разом сбросить всю скверну, глядишь, и обошлось бы.

А ведь нашелся же гадалка, что предсказывал ему беду в самое ближайшее время! Он тогда и ухом не повел. Тот распинался перед ним, брызгая слюной, до смерти вымотался, а этот — ни гроша за душой, как ни крути, а подло поступил, вот возмездие и настигло.

Фань-фань лежал под огромным валуном, изо рта непрерывным потоком текла кровь, от боли все тело онемело. Глаза его таращились на космос, где в небесно-синей выси пролегла багровая полоса.

Он никак не мог взять в толк: как же сильно он боялся смерти! Когда молодые парни, устроившиеся в компанию вместе с ним, рвались в автошколу учиться водить, его мамаша выдала:

— Разве езда — это шутки? Насмерть не собьешь, так покалечишь, всю семью на шею повесишь!

И надо же такому случиться — никто ведь не предупреждал, что огромный булыжник тоже может насмерть задавить! Он всегда ходил строго по внутренней стороне «зебры», дорогу переходил исключительно на зеленый свет, и за эти тридцать лет, следуя материнским наставлениям, жил донельзя осторожно — и все равно погиб из-за собственной неосторожности.

Фань-фань никогда не понимал, почему мать так раздражает его, почему от нее не дождешься ни единого доброго слова. Стоило ему заикнуться о каком-то деле, как у мамаши с языка сразу срывалось: нет денег, ничего не выйдет, тебе с этим не справиться.

Он искренне не понимал, почему даже к тридцати годам не может скопить ни гроша. Он не играл в азартные игры, не курил, не пил, не занимался глупостями, и вот когда первый взнос на квартиру был уже почти собран — стоило матушке пустить слезу, как все деньги улетучились без следа.

Пусть он сам ни на что не годен, но почему всякий раз, когда в семье случались важные дела, старший брат, такой успешный, не высовывался? Почему в итоге неизменно подчищали именно его накопления? Поразмыслишь так — и впрямь чувствуешь себя ничтожеством.

— Фань Цзе, очнись! Фань Цзе... Фань Цзе... — кто-то громко звал его по имени, но голос звучал как сквозь вату.

Тьфу! Фань Цзе лежал неподвижно, в голове все сильнее мутилось, а мужской голос, полный ужаса и срывающийся на плач, уплывал все дальше и дальше. Фань Цзе думал: «Мать твою, да я же помираю! Даже призраком стану обиженным до глубины души. Черт побери, да чтоб я через восемнадцать лет снова встретил тебя, придурок несчастливый!»

— Фань-фань! Фань-фань! Обжора! Ленивая скотина, солнце уже вовсю припекает!

Фань Цзе открыл глаза. Тело обдало прохладой: матушка с метелкой из перьев в руках, подхватив его одеяло, стояла рядом и сверлила его взглядом.

— Ма... Ты покрасила волосы?

С чего бы это его матушке Ли Сючжэнь находиться здесь? Разве они давным-давно не развелись? Она ведь забрала старшего брата, купила большую квартиру, зажила припеваючи и целыми годами принципиально не поддерживала с ним связь, смертельно боясь, что грызущий гранит науки младший сын вздумает занять у нее денег. И только когда Фань-фань устроился техником на предприятие покойного батюшки, она вдруг объявилась, восстановила материнские чувства и заодно пришла тянуть из него деньги.

В данный момент матушка Фань Цзе выглядела очень молодо: ни единого седого волоска на висках, морщинок в уго Pтах глаз почти нет. Скуластым, правильным лицом цвета смуглого загара она злобно зыркала на Фань Цзе:

— Совсем умом тронулся от сна! Скоро уже выпускной класс, а ты все дрыхнешь. Брат после обеда возвращается, сегодня пойдешь переночуешь у дяди, захвати с собой арбуз, который отец принес. Отец-то наш только о вашем старом клане Фань и думает! Бабушке уже за шестьдесят, а она все в деревне ютится. Сам-то хорош — устроился в просторной квартире, а меня и слушать не хочет, чтобы привезти человека...

Фань Цзе в полном оцепенении огляделся по сторонам. Стены были выкрашены зеленой масляной краской — точь-в-точь больничный цоколь, от этого зеленого блеска у него мурашки шли по коже.

У окна висел отрывной календарь с пейзажем. Если память Фань-фаня не подводила, за этим календарем скрывалась облупившаяся штукатурка. Старая пятиэтажка времен пятидесятых годов: краска на стенах вздулась, образовав огромный бугор. Матушка поленилась долбить молотком, и чтобы зияющая дыра не мозолила глаза своей безобразностью, просто залепила ее сверху календарем.

Как ни посмотри, это была та самая трехкомнатная квартира в ведомственном жилом комплексе, где он жил в подростковом возрасте. Жилье это досталось его отцу Фань Шэнли: первый этаж четырехэтажного дома, с крошечным двориком на задворках. Домик этот строили советские специалисты еще во времена возрождения металлургического комбината.

Фань Шэнли слыл интеллигентом местного разлива, родом происходил из здешних мест. Говорили, что дед Фань-фаня отличался могучим телосложением и редкостной красотой: глубоко посаженные глаза, высокий нос — за что его и прозвали «иностранцем». В молодости он работал грузчиком в самом оживленном порту.

На переносице Фань Шэнли сидели очки в черной оправе, ростом он не вышел, телом был тощ и тщедушен, и единственным местом на всем теле, где имелся хоть какой-то жирок, являлся живот. Фань-фань никак не мог взять в толк, в каком месте у этого невысокого папаши можно было разглядеть «могучее телосложение».

Матушка частенько говаривала, что внешность Фань-фаня — это атавизм: глубокие глазницы, прямой высокий нос. И добавляла, будто всем этим он обязан исключительно ей: мол, она с самого детства зажимала ему нос бельевыми прищепками, страшно боясь, что оба сына пойдут в нее — с картофелевидными носами и плоскими переносицами, испортив весь генофонд.

Услышав, что матушка снова заводит шарманку о переезде бабушки, Фань-фань только мысленно выругался. Родня матушки со стороны матери — помогать своим родственникам для нее дело само собой разумеющееся. Но в конце концов именно родня матушки, воспользовавшись разводом отца с матерью, выставила его вместе с отцом на улицу так, что у них даже крыши над головой не осталось. Об одном этом было страшно подумать.

Квартира-то всего квадратов сорок: две спальни. Одна родительская, во второй обитали братья Фань. Старший брат Фань Цян обычно дома не ночевал, оставаясь в интернате при школе, и только поэтому Фань-фань на какое-то время безраздельно завладел всей комнатой. Если же приедет бабушка, где ей размещаться? Большой платяной шкаф, письменный стол, двухъярусная кровать — в комнате яблоку негде упасть.

— Мам, я что, во втором классе старшей школы? — Фань Цзе стоял на цементном полу, завернувшись в тонкий плед, и разглядывал собственные шлепанцы — темно-синие дешевые резиновые тапки, от которых не только натирало ноги, но и нестерпимо воняло.

Цементный пол был покрыт серой краской, унылой и безжизненной. Его слегка воротило от матушкиного эстетического вкуса, впрочем, краску ту она притащила с завода бесплатно: даже если б та оказалась черной, матушка всё равно бы всё выкрасила.

Матушка Фань Цзе, Ли Сючжэнь, работала простой рабочей — кладовщицей-кассиршей. Она водила тесную дружбу с авторембазой и вечно тащила домой всякий утиль от ремонта машин, отчего задний двор был завален хламом прямо как пункт приема стеклотары.

— С ума сошел от сна? Марш умываться!

Фань Цзе запахнул плед поплотнее, в голове царил полный кавардак.

— С пеленок сама подмывала и горшки за ним убирала, чего я там не видела? Такой крошечный писюн! — Ли Сючжэнь презрительно скривила губы и даже продемонстрировала кончик мизинца, показывая, до чего же малюсеньким он был.

Лицо Фань-фаня залилось краской. Он никогда не мог постичь умом, почему его батя-интеллигент вздумал жениться на женщине с неполным средним образованием. По правде говоря, он не слишком-то уважал свою мать — женщину, которая его родила.

Заметив, как Фань-фань вжался в плечи под ее внушительной фигурой, Ли Сючжэнь развернулась и принялась за дело с ловкой сноровкой: возвращался ее старший сын, гордость всей ее жизни.

В семье Фань подрастало два сына, и любому было очевидно: родители благоволят старшему. В обычных семьях принято баловать младших, но только не в старом клане Фань. Старший, Фань Цян, рос человеком перспективным: среди сверстников из ведомственного общежития металлургического комбината едва ли кто-то еще поступил в университет — все больше по ПТУ да техникумам рассортировались, шалопаи бестолковые.

В день, когда Фань Цяну пришло извещение о зачислении в престижный вуз, Фань Шэнли просто сиял от гордости. Он специально водил Фань Цяна и Фань Цзе прогуливаться по жилому комплексу, при встрече с каждым соседом расплываясь в загадочной, многозначительной улыбке.

Фань-фань плелся следом и чувствовал себя так, будто его выгуливают на поводке: впереди папаша вышагивает с породистой заграничной собакой высших кровей, а позади тащится он — местная дворовая шавка китайской породы. Передняя собака — для похвальбы, а он позади — так, для контраста.

Братец шел размашистой, горделивой поступью, а он семенил мелкими шажками, стараясь спрятаться в тени этой парочки — отца и сына.

Когда подобный образ жизни стал нормой, ему оставалось лишь смириться: в конце концов, кто виноват, что его школьные отметки всегда болтались где-то посередине, не дотягивая ни до верха, ни до низа?

Ли Сючжэнь в доме только и делала, что причитала, какая она несчастная, раз на ее долю выпали такие никчемные отец и сын. Конечно же, старший сын при этом оставался самым лучшим, самым талантливым.

Фань-фань присел на корточки в крошечном туалете, приводя себя в порядок, и глянул на висевшую рядом одежду — хоть здесь ему впервые за долгое время довелось вздохнуть свободно. С детства он ростом не вышел в брата, из-за чего донашивал все за старшим, включая одежду.

Правда, в средних классах он вдруг резко рванул в росте и перегнал брата. Но как назло, материальное положение в доме улучшилось, и матушка перестала твердить старое правило о том, что новое носит тот, кто выше. Теперь обновки покупали обоим сыновьям, а их папаше приходилось донашивать обноски за ними обоими.

Снаружи раздался зычный крик в уличный рупор:

— Бражка из клейкого риса! Сладкая рисовая брага!..

Лучи солнца пробились сквозь высокое окошко туалета, заставив пылинки на стенах закружиться в воздухе от вибрации репродуктора. Фань-фань уставился на собственные пальцы и впился в них зубами — больно!

Прижавшись лбом к стене, Фань-фань зажмурился. Ему казалось, будто холодная стена пропитывается теплом его тела. Он стиснул зубы, едва сдерживаясь, чтобы не влепить себе звонкую пощечину. Неужели это кошмарный сон? Слишком уж реалистичный, все прошлые события стояли перед глазами во всех подробностях — нет, это определенно не сон.

Он помнил тех людей, те поступки, те ощущения — такое во сне не приснится.

Цикады за окном, похоже, тоже проснулись, наполняя духоту липким беспокойством. Пот градом катился с макушки, Фань-фань чувствовал себя совершенно липким от жары. Повернув кран, он запрокинул голову, зажмурился и не смел открыть глаза, одновременно страшась того, что стоит ему моргнуть — и он уже никогда не очнется.

В голове стоял жуткий жар, раскаленное добела пламя жгло так, что он потерял покой. В этом туалете размером в пару квадратных метров ему было тесно даже сделать шаг. Фань-фань ломал голову со всех сторон, но никак не мог постичь, как такое могло произойти, и от безысходности глухо стукнулся лбом о стену.

— Фань-фань, ты чем там занимаешься? С ума сошел с утра пораньше мыться! Завтрак на столе, поешь и отнеси арбуз дяде, ночевать сегодня останешься у него! — донесся до него голос Ли Сючжэнь, после чего хлопнула входная дверь — она ушла на рынок.

С каменным выражением лица Фань-фань закончил мыться и вышел. На столе красовалась миска с рисовой брагой, несколько холодных паровых пампушек и тарелка острых маринованных корнеплодов. На душе у него заскребли кошки: стоило старшему брату вернуться, как стол ломился от всевозможных деликатесов, а ему мало того что приходилось освобождать комнату, так еще и завтрак подавали донельзя скудный. В рисовую брагу даже сахара не сыпанули, и яичных хлопьев в ней не плавало.

Он отлично помнил: в те дни, когда старший сдавал вступительные экзамены в вуз, каждое утро ему подавали брагу с взбитым яйцом, а мясных булочек баоцзы было вдоволь! С чего же он вечно рос таким слюнтяем?

Впрочем, даже ворча про себя, Фань-фань в два счета умял скудный завтрак, поднялся и направился в родительскую спальню. Там висело единственное в доме зеркало, вмонтированное в дверцу большого шкафа.

Отражение смотрело на него одновременно знакомым и чужим взглядом: молодое, незрелое лицо, нелепая короткая стрижка — он снова выглядел точно так же, как в свои семнадцать лет. Подняв глаза на календарь, он убедился: да, он вернулся в семнадцатилетний возраст.

Он ожил! По-настоящему, всамделишно вернулся к жизни! Непонятно, был ли это какой-то сбой в небесной канцелярии, или высшие силы сочли его гибель слишком несправедливой, подарив шанс искупить прошлое и начать дорожить жизнью.

Он переродился. Тем самым летом, прямо накануне перехода в выпускной класс, он вновь очутился в этом мире.

Фань-фань чувствовал жгучее волнение и в то же время глухое разочарование: даже вернувшись с того света, он остался все тем же тряпкой, все тем же ни на что не годным «Фань-фанем».

В груди по-прежнему неприятно давило. Фань-фань зашел на кухню, окинул взглядом оставленную матерью суповую чашку с невареной рисовой брагой, подхватил посудину и залпом осушил ее. Брату доставался целый большой круглый кусок ферментированного риса, а в его собственной миске плавало всего несколько зерен! Обида и глухое бессилие подступили к горлу.

Он помнил, как все было на самом деле: у старшего брата начались летние каникулы, и Фань-фаня заставили освободить ему комнату. Помнил, как на следующий день он вернулся домой и, глядя на царившую там идиллию, до боли отчетливо понял: лишний на этом празднике жизни — именно он.

Брага оказалась крепкой: в те времена чистый клейкий рис бродил как надо, да и дрожжей не жалели. Фань-фань осушил миску единым махом, швырнул посуду на стол и с хохотом закинул голову:

— А вот фиг я тебе оставлю хоть капельку!

Шатаясь, он вышел из кухни. В голове зашумело, от слишком резкого глотка непривычный вкус алкоголя ударил в голову. Не рассчитав движение, он налетел плечом на косяк и больно ударился лбом.

Когда он вновь открыл глаза, то с изумлением огляделся по сторонам и, тыча пальцем в потолок, взвыл на весь дом:

— Мать твою, делать вам там на небесах нечего... Я же... Я ведь смерти боюсь! Какого черта я опять помер?!

http://bllate.org/book/24421/2853429