Готовый перевод Little Swallow Reborn: Fatherless, Childless / Перерождение Ласточки: Отец прочь, сын со мной: Глава 15

Сяо Яньцзы опустила взгляд, её тон был безмятежным, но каждое слово звучало чётко:

— С Цзывэй мы знакомы много лет, и даже если между нами случались мелкие размолвки, она всё же не стала бы причинять вред Юн Ци. Он её родной брат и к тому же самый любимый сын Отца-Императора. Покушение на принца — великое преступление, влекущее за собой казнь всего рода, и Цзывэй не дошла бы до такой глупости.

Она сделала паузу, подняла глаза на побледневшую Лю Сиинь, и в её словах промелькнуло скрытое острие:

— К тому же рука Цзывэй не дотянется до внутренних покоев Резиденции князя Жун. Чьи покои, чей кабинет Юн Ци — кто может легко внедрить туда лазутчиков и переманить людей на свою сторону? Кто способен заставить человека вроде няни Лю по доброй воле давать лжесвидетельства?

— Если сейчас меня признают виновной, в Резиденции князя Жун не останется фуцзинь. До того как новая фуцзинь войдет в дом, всеми делами в резиденции, разумеется, должна будет временно руководить боковая фуцзинь.

Она не называла имён напрямую, но высказалась яснее некуда: тот, кому выгодно её исчезновение, и есть главный злоумышленник.

Цзывэй мгновенно уловила протянутую Сяо Яньцзы руку помощи, на сердце у неё отлегло, и она поспешно подхватила нить разговора, заливаясь слезами:

— Да! Отец-Император! Я невиновна! Должно быть, кто-то воспользовался мной, да еще и подкупил Юаньэр! Какая же жестокая и безжалостная эта боковая фуцзинь — она умудрилась переманить на свою сторону даже моих людей и заставила Матушку дать лжепоказания, надеясь одним ударом убить двух зайцев: и избавиться от сестрички Яньцзы, и занять её место!

Наложница Юй резко поднялась с места, в несколько шагов подлетела к Лю Сиинь и со всего маху отвесила ей звонкую пощёчину. От звучного удара в уголках рта Лю Сиинь выступила кровь, а причёска раскололась надвое.

— Ах ты, ядовитая змея! — Наложница Юй дрожала от гнева, тыча пальцем в лицо Лю Сиинь и гневно крича: — Это я-то позволила обмануть себя тебе, этой бесстыдной лисице! Ты посмела отравить собственного мужа и вдобавок затеяла интригу, чтобы погубить фуцзинь и одурачить меня! Каковы твои замыслы?!

Лю Сиинь от удара отшатнулась, её тело забилось в лихорадке, лицо стало бледным как бумага, и она не смела произнести ни единого слова. Она до крови закусила губу, а ногти глубоко впились в ладони — она проиграла. Она думала, что с поддержкой в лице ненависти Наложницы Юй, ревности Цзывэй и показаний подкупленной служанки смерть Сяо Яньцзы предрешена. Но она никак не ожидала, что Сяо Яньцзы способна на столь сокрушительный контрудар, да еще и направивший все обвинения против неё самой.

Она не смела оправдываться и тем более не смела впутывать других. Стоило признаться — и не сдобровать не только ей самой, но и всему роду Лю; к тому же её сын по-прежнему оставался в Резиденции князя Жун, под покровительством Сяо Яньцзы. Сейчас её переполняло лишь горькое раскаяние: если бы с самого начала она вела себя смирно в роли боковой фуцзинь, Сяо Яньцзы наверняка позволила бы ей прожить остаток дней в богатстве и покое. Но она поддалась жадности и чужим наущениям, в итоге погубив и других, и себя.

Цяньлун, глядя на то, как Лю Сиинь смирилась со своей учай, потемнел лицом от гнева и сурово приказал:

— Ли Фуцюань! Увести эту отравительницу! Тщательно расследовать дело рода Лю! Раз не умеют воспитывать детей и потворствуют их покушениям на принца — немедленно лишить всех должностей и сослать на окраину империи!

— А её сына, — взгляд Цяньлуна был холоден как лед, — за злодеяния родной матери лишить статуса законного наследника, передать на воспитание кормилице отдельно и пожизненно запретить признавать предков!

Один за другим указы падали подобно громовым раскатам, и от кружения головы Лю Сиинь на мгновение потемнело в глазах, так что она едва не рухнула на землю. Родители разжалованы, сын отвергнут — всё, к чему она стремилась, обратилось в прах. Поверженная ниц, со слезами, смешанными с кровью на губах, она ощутила лишь всепоглощающее отчаяние: её жизнь была окончательно разрушена.

Сяо Яньцзы же, наблюдая за происходящим, не испытывала ни малейшего злорадства — в глубине её глаз таилась лишь лёгкая, едва заметная усталость. Повернувшись к Цяньлуну, она легко поклонилась в землю:

— Отец-Император, умоляю позволить мне немедленно вернуться в резиденцию, чтобы ухаживать за Юн Ци.

Глядя на ранку у неё на виске и вспоминая её недавнее хладнокровие и проницательность, Цяньлун ощутил укол совести и поспешно кивнул:

— Разрешаю! Ли Фуцюань, отправь за фуцзинь лекарей, пусть непременно как следует позаботятся о Пятом господине! И еще: эту няню Лю, четырех служанок, а заодно служанку Цзывэй по имени Юаньэр — всех до единой уволочь и покарать по закону!

Сяо Яньцзы поднялась на ноги, её шаги не дрогнули ни на йоту, лишь капли крови с виска стекали по линии подбородка, оставляя тёмно-красные разводы на воротнике скромного ципао. Проходя мимо Цзывэй, она внезапно остановилась, чуть повернула голову и одарила её еле заметной улыбкой.

Эта улыбка на испачканном кровью лице источала невыразимую жутковатость. Цзывэй почувствовала, как стужа поднялась от пят к самому затылку, судорожно вздрогнула, поспешно опустила голову и больше не смела даже взглянуть на неё.

Не обращая больше внимания на Цзывэй, Сяо Яньцзы прижала ладонь к виску и нарочито шаткой походкой, с виду совершенно ослабшая, вышла из Зала Янсинь. Яркое солнце резало глаза, но про себя она холодно усмехалась: Цзывэй, я помнила о нашем былом и не находила в себе сил поднять на тебя руку. Но раз ты снова и снова лезешь под мое лезвие, не пеняй на мою жестокость. Сегодня чужими руками — руками Лю Сиинь — я избавилась от твоей верной Юаньэр, да вдобавок заставила тебя потерять лицо перед Отцом-Императором. Каково это — вкусить презрение государя? Эта игра только начинается.

Обувь на высокой подошве звонко цокала по беломраморным ступеням: «цок-цок-цок». Для Сяо Яньцзы этот звук казался приятнее дворцовой музыки, но долетев до ушей Цзывэй в Зале Янсинь, он отозвался ударами похоронного барабана, от которых сжималось сердце, а кончики пальцев леденели.

Она достала платок, чтобы вытереть кровь с лица, но от этого становилось лишь грязнее: алые пятна расплылись по белоснежной ткани, напоминая о жутком зрелище. Сяо Яньцзы швырнула платок прочь и строго приказала следовавшим за ней евнухам:

— Быстрее! Подавайте экипаж в резиденцию!

Она безумно тревожилась за Юн Ци, и её сердце не находило покоя с того самого мига, как он вырвал кровью и потерял сознание у неё на глазах.

Едва карета остановилась у ворот Резиденции князя Жун, Сяо Яньцзы нетерпеливо откинула полог и выпрыгнула наружу. Каблуки и так были высокими, а прыжок получился поспешным — её нога подогнулась, и она чуть не упала. Не обращая внимания на боль в лодыжке, она ухватилась за косяк и бросилась вглубь имения.

Переступив порог, она увидела Юн Ци: он стоял во дворе в лунно-белой домашней одежде, его лицо всё ещё было бледноватым, но выглядел он куда здоровее.

Сердце Сяо Яньцзы, колотившееся всё время в пути, рухнуло на место, натянутые нервы резко отпустили, перед глазами заплясали черные круги, и она, лишившись последних сил, рухнула назад.

— Сяо Яньцзы! — Юн Ци бросился вперед, уверенно подхватив её обмякшее тело. Коснувшись пальцами липкой крови на её виске, он почувствовал, как сердце сжалось в тиски. — Живо! Зовите лекаря! Пусть осмотрят фуцзинь!

Бережно подхватив Сяо Яньцзы на руки, он широким и твердым шагом направился в спальню во внутренних покоях, стараясь ступать плавно, чтобы не потревожить её лишний раз. Дыхание прильнувшей к нему девушки было слабым, а рана на виске продолжала кровоточить. Юн Ци казалось, будто в груди застрял тяжелый ком — кисло-горький, удушливый. Особенно когда евнухи в подробностях пересказали ему всё случившееся: и как Лю Сиинь плела интриги, и как Сяо Яньцзы отстаивала правду в Зале Янсинь, и как она, раненая, думала исключительно о его безопасности. Ему казалось, что к её ногам можно сложить все сокровища мира, и этого всё равно будет мало.

Чувство вины и щемящая нежность переплелись в его душе, грозя затопить с головой; он был готов отдать ей всё лучшее на свете, лишь бы искупить перенесённые ею обиды.

Тем временем в императорском дворце Цяньлун, выслушав доклад тайных стражей обо всём происшедшем — о том, как Сяо Яньцзы через силу, превозмогая боль и раны, покидала дворец, и как рухнула без чувств, едва узнав, что Юн Ци пришёл в себя, — ощутил укол совести еще острее.

Один за другим во двор Резиденции князя Жун потекли указы о награждениях: отрезы шелка, драгоценности, редчайшие лекарства ввозили сундуками, заполняя двор до отказа.

Юн Ци неотлучно сидел у постели, наблюдая, как лекарь бережно обрабатывает рану Сяо Яньцзы, и глядя на её сдвинутые во сне брови и хрупкий облик. Кончиками пальцев он нежно коснулся её бледной щеки и прошептал:

— Сяо Яньцзы, ты столько всего вытерпела. Больше я никому не позволю обидеть тебя.

Солнечный свет за окном был невероятно мягким; пробиваясь сквозь резные оконные переплёты, он падал на бесчисленные дары, заполнившие комнату, играя разноцветными бликами. А на ложе ресницы Сяо Яньцзы едва заметно дрогнули, и в уголках её рта промелькнула едва уловимая улыбка.

Проспав в забытьи целый день и ночь, Сяо Яньцзы открыла глаза, когда дневной свет за окном стал совсем мягким. Половина свечи у изголовья уже догорела, а Юн Ци сидел в кресле рядом, сплошь покрытый краснотой от недосыпа, и крепко сжимал её руку, не выпуская ни на секунду.

Заметив, что она очнулась, он просиял, но голос его звучал до боли хрипло:

— Яньцзы, ты очнулась? Тебя что-нибудь беспокоит? Лекарь сказал, что ты упала в обморок от крайнего истощения и боли в ране.

Он протянул руку, желая проверить её лоб, но движение вышло таким осторожным, словно он боялся разбить хрупкую вещицу. Сяо Яньцзы посмотрела на синяки под его глазами, оставшись внутренне равнодушной, лишь слегка покачала головой:

— Мне уже лучше. Иди отдохни, посмотри до чего ты измотан.

Только тогда Юн Ци облегченно выдохнул, напряженная спина опала, и он поспешил подняться с помощью слуг. Он уходил, то и дело оглядываясь, боясь, что с ней снова что-то случится.

Едва он скрылся, Сяо Яньцзы сбросила одеяло и встала с постели — в её движениях не осталось и следа прежней слабости. Шаги были твердыми, и хотя рана на виске всё ещё тупо ныла, это нисколько не мешало ей двигаться.

В этот момент в комнату вошла нянька Чжан с вышитым золотом подносом из красного лака, на котором лежали несколько свитков из жёлтой парчи — те самые описи императорских наград. Подойдя к Сяо Яньцзы, она почтительно преподнесла их и доложила:

— Фуцзинь, это вчерашние дары из дворца. Старая служанка уже занесла их в реестр, извольте ознакомиться.

Сяо Яньцзы взяла свиток и принялась листать его, а на её губах расцветала улыбка. Разве в списке значились лишь золото, серебро да фарфор из императорских печей? Гектары плодородных земель, оживленные лавки в лучших торговых рядах, отрезы золоченой и серебреной парчи, а также бесценные лекарства, за которые на рынке не пожалели бы и тысячу золотых — всё это сплошной вязью покрывало бумагу.

Она тихонько рассмеялась, проведя пальцем по строчке о сотне акров плодородной земли, и в её голосе зазвучала насмешка:

— Что толку в императорской милости, в этих любовных страстях? В конце концов, ничто не сравнится с осязаемой выгодой.

Любовь переменчива, мужское сердце остывает, но эти земельные угодья, лавки, золото и нефрит останутся в её руках надежной опорой, способной гарантировать спокойную жизнь на долгие годы.

Бросив свиток обратно на поднос, она подняла взгляд на няньку Чжан. Улыбка на её губах померкла, а в глазах сверкнула острота. Поманив няньку пальцем, она велела ей приблизиться:

— Подойди-ка ближе, нянька, я хочу кое о чём потолковать с тобой.

Нянька Чжан поспешно наклонилась, подставив ухо к самым губам Сяо Яньцзы, и затаила дыхание.

Голос Сяо Яньцзы звучал тихо, но каждое слово было пропитано непреклонной жесткостью: она подробно распоряжалась всем — от того, как поступить с преданными служанками в резиденции, до того, как с помощью императорских даров расширить круги своего влияния и как тайными методами… — всё было высказано с исчерпывающей четкостью.

Чем дольше слушала нянька Чжан, тем сильнее сияли её глаза. На смену былой озабоченности приходило воодушевление, она то и дело согласно кивала, а во взгляде читалось глубочайшее уважение к госпоже: расчеты фуцзинь действительно были безупречны.

Выслушав всё до конца, нянька Чжан выпрямилась, низко поклонилась и с непоколебимой покорностью в голосе ответила:

— Будьте спокойны, фуцзинь, старая служанка всё исполнит в лучшем виде, изъянов не будет!

С этими словами она аккуратно взяла поднос и быстрым, легким шагом удалилась.

***

В эти дни Сяо Яньцзы преспокойно предавалась исцелению в Резиденции князя Жун, проводя время в удовольствии и комфорте. Юн Ци носил её на руках, окружив заботой; на крошечной кухне резиденции ежедневно колдовали над её любимыми сладостями и супами, а диковинные вещицы и модные ткани со столичных рынков доставлялись ей без задержек. И пусть царапина на виске временами еще давала о себе знать, всеобщее обожание в стенах усадьбы заставило её забыть о неприятных воспоминаниях из Зала Янсинь.

Как назло, на северных границах вспыхнули мятежи иноземцев, и двор срочно нуждался в переброске войск. Юн Ци и Эркань получили приказ заняться строевой подготовкой солдат на загородном плацу. Но мысли Юн Ци постоянно возвращались к ранам Сяо Яньцзы: в перерывах между тренировками он то и дело бросал взгляды в сторону Пекина, а стоило выполнению задачи подойти к концу, как он вскакивал в седло и мчался во весь опор к резиденции, оставляя Эрканя разбираться с оставшимися делами в одиночку.

Так было и в этот раз. Проводив глазами фигуру Юн Ци, растворившуюся в тучах пыли на большой дороге, Эркань с досадой покачал головой, но уголки его рта невольно тронула улыбка — в глубине души он по-доброму завидовал тому, как любовь Юн Ци и Сяо Яньцзы лишь окрепла после всех испытаний, превратившись в неразлучную тень.

Собравшись с мыслями, он повернулся и вернулся на плац, сбросил верхнее халаты и присоединился к воинам в боевых упражнениях. В блеске мечей и завитках пыли одежда насквозь пропиталась потом, и лишь когда солнце закатилось за горизонт, окрасив небо в золото расплавленного металла, он закончил тренировку и, уставший до предела, направился в сторону Резиденции ученого.

Проходя мимо уединенной горной тропинки, он внезапно услышал слабый стон, доносящийся из придорожной травы. Сердце Эрканя ёкнуло: он ускорил шаг, раздвинул заросли дикого травостоя в рост человека и увидел сжавшуюся в комок девушку в лохмотьях. Она вся была покрыта ранами, губы посинели и почернели, глаза закрыты — она была без сознания. Её подол разодрали ветки кустарника, а открытые руки и ноги пестрели кровоподтёками; казалось, она сорвалась откуда-то сверху и кубарем скатилась по склону.

Брови Эрканя сошлись на переносице. Будучи мужчиной, он счел неумежным излишне разглядывать чужое тело, а потому лишь предельно аккуратно подхватил пострадавшую на руки и поспешил к ближайшей лечебнице.

После долгого осмотра старый лекарь погладил бороду и вздохнул:

— На эту девушку напала ядовитая змея. К счастью, яд не успел глубоко проникнуть, приди вы чуть позже, её бы уже не спасли.

Эркань перевел дух и остался караулить в лечебнице, пока лекарь ставил серебряные иглы для выведения яда и варил целебный отвар. Лишь глубокой за полночью девушка пришла в себя, хотя её лицо по-прежнему пугало мертвенной бледностью.

Эркань хотел было расспросить о её семье и адресе, чтобы отправить домой, но стоило бедняжке открыть рот, как из её глаз ручьями хлынули слезы. Захлебываясь рыданиями, она поведала, что круглая сирота, родители давно умерли, а клочок бедной пашни и ветхая хижина были захвачены местным деревенским деспотом. Бежать было некуда, и в отчаянии она бросилась в горы, где ее укусила змея и она скатилась по крутому склону — теперь ей совсем некуда деваться. Тут она с красными от слез глазами посмотрела на лекаря и сбивчиво призналась, что у нее нет ни гроша и ей нечем платить за лечение и лекарства.

Эркань от природы отличался мягким сердцем. Увидев такую картину, он сам полностью покрыл все расходы, нанял чистый постоялый двор неподалеку от лечебницы, внес плату за несколько дней вперед и, убедившись, что всё устроено, поспешил домой.

Когда он, измотанный до предела, добрался до Резиденции ученого, уже стояла глубокая ночь. Стоило ему толкнуть ворота, как Цзывэй вышла ему навстречу с фонарем в руках. На её лице сияла мягкая улыбка, а глаза лучились нежностью — казалось, вернулись те благословенные дни, когда они были неразлучны.

Сердце Эрканя потеплело, накопившаяся за последние дни усталость улетучилась, и он поспешил обнять её.

Но едва его пальцы коснулись рукава Цзывэй, как она с силой оттолкнула его. Сделав шаг назад, она нахмурилась, приблизилась и шумно принюхалась. Её лицо тут же помрачнело, а в голосе зазвучал ледяной сарказм:

— Эркань, откуда от тебя несет женскими духами? С какой это лисицей ты кутил?

Эркань поспешно перехватил её за запястье и зашептал в оправдание:

— Какая еще лисица? По дороге я спас сироту, укушенную змеей. Ей негде было жить, вот я и помог заплатить в лечебнице да снял комнату на постоялом дворе.

Цзывэй прекрасно знала, что Эркань мягок сердцем и не выносит чужих страданий, поэтому холод в ее глазах немного померк. Но всё же на душе остался тяжелый осадок; она с досадой выдернула руку, отвернулась и фыркнула:

— Кто знает, не прикрываешься ли ты благими намерениями, чтобы заводить интрижки на стороне? Сегодня будешь ночевать в кабинете!

Ничего не поделаешь, понимая, что она банально ревнует, Эркань послушно отправился ночевать в кабинет. В последующие дни они то ссорились, то мирились — словом, вели себя как обычные супруги, из-за чего та несчастная сирота с постоялого двора вылетела у него из головы.

Несколько дней спустя, возвращаясь в сумерках с плаца, Эркань на углу улицы услышал крики и шум. Несколько здоровенных громил гнались за оборванной девушкой, отпуская площадные ругательства. Не стерпев несправедливости, он натянул поводья, соскочил с лошади и рявкнул:

— А ну прекратите! Здоровые лбы, а измываетесь над девчонкой — не стыдно?!

Завидев чиновника в форменной одежде, задиры вмиг поумерили пыл и принялись наперебой жаловаться:

— Господин начальник, не судите строго! Эта девчонка уже сколько дней живет на нашем постоялом дворе, а за проживание не платит. Сама же прячет за пазухой шелковый платок, да лучше помрет с голоду, чем отдаст его в залог!

Эркань замер в изумлении. Он окинул взглядом девушку: растрепанные волосы, перемазанное грязью лицо, рваная одежда — она совершенно не походила на ту, что способна владеть настоящим шелковым платком. Заинтригованный, он перевел взгляд на нее, а та с робким видом опустила голову и извлекла из-за пазухи аккуратно сложенный платок, протягивая его вперед.

Эркань взял платок. Кончики пальцев ощутили знакомую текстуру шелка, а вглядевшись внимательнее, он понял — это же его собственный платок! В тот самый день в лечебнице он достал его, чтобы она вытерла лицо во время приступа кашля, да так и забыл забрать. Он хлопнул себя по лбу, озаренный догадкой, и с виноватым видом сложил руки:

— Прости, виноват, совсем забыл, что забрал твое... то есть, что оставил его тебе! Я сейчас спешу в резиденцию, давай так: я оплачу твои долги за постоялый двор и отправлю тебя временно пожить в один из моих загородных домов. А как освобожусь, обязательно помогу вернуть твое имущество,детские дома и прочее,детские земли, идет?

Девушка подняла голову, являя миру огромные, полные слез глаза, и слабо кивнула.

Эркань сдержал слово и устроил её на новом месте, поначалу заезжая туда лишь изредка, чтобы привезти провизию и деньги. Но шли дни, соляной загар сошел с кожи девушки, та побелела, а в чертах лица стала проступать смутная схожесть с Цзывэй — особенно глаза, такие же влажные и пронзительно-нежные. Немногословная, но заботливая в мелочах, она с безупречным тактом умела снять усталость после изнурительных тренировок на плаце.

Визиты Эрканя в загородный дом становились всё чаще, а затягивались всё дольше.

В тот день коллеги устроили пир, и Эркань, перебрав вина, изрядочно захмелел, но всё же велел править коней к загородному дому. В туманной пелене хмеля ему почудилось, будто черты лица девушки стали до боли знакомыми — впору принять её за Цзывэй. Наплывшие винные пары и захлестнувшая страсть лишили его осторожности, и он поддался искушению.

Ранним утром, проснувшись от тяжелого похмелья и увидев разбросанные по подушке черные пряди, Эркань ощутил такой удар, словно у него в голове грохнул гром — хмель выветрился мгновенно. Глядя на заплаканное лицо девушки, он испытал смесь жгучего раскаяния и вины: с одной стороны — многолетняя связь с Цзывэй и тяжесть обмана; с другой — беззащитность этой сироты, за которую он теперь чувствовал ответственность. Постепенно он увяз в её уютных сетях окончательно и бесповоротно, затерявшись в лабиринте нежности.

Тем временем в Резиденции князя Жун лёгкий ветерок доносил цветочные ароматы до качелей. Сяо Яньцзы сидела на доске, лениво перелистывая поэтический сборник. Страницы мелькали под пальцами туда и обратно, но её взгляд не задерживался на строках — она смотрела на плывущие за оградой облака, а пальцы механически гладили край обложки.

Раздался мягкий шорох шагов, и во двор быстро вошла нянька Чжан с сияющим от нетерпения лицом. Приблизившись к Сяо Яньцзы, она наклонилась и произнесла вполголоса всего четыре слова:

— Всё готово.

Пальцы Сяо Яньцзы, державшие страницу, едва заметно дрогнули, а затем плавно разжались. Подняв голову, она посмотрела на раскинувшиеся по небу облака, и на её губах медленно распустилась понимающая улыбка — чистая, но пропитанная расчетливым спокойствием. Качели тихонько покачивались, поднимая шорох листвы, словно кто-то нашептывал тайны прямо в ухо.

http://bllate.org/book/24593/2887279